Айра смотрела на меня сквозь слёзы. Она даже не пыталась их скрыть. Одна капля прошла по морщине возле носа и затерялась у края губ.

— Он остался, чтобы помогать разделённым частям находить друг друга, — продолжил я тише. — Люди и драконы происходят из одного целого. Я знаю это так же ясно, как знаю, что передо мной сидит Гром-Дед, а возле очага стоит Айра.

Хранительница прижала пальцы к груди. Дед коротко посмотрел на неё, затем снова повернулся ко мне.

— Тэр-Ашт связан с ним, — сказал я. — Белое пространство, куда входят всадники, существует внутри Аш-Рааха. Он развернул собственное сознание и сделал его местом встречи для тех, чьи сердца снова нашли друг друга. Каждый всадник, входящий в Ясную Степь, касается памяти Цельного, хотя уже давно не знает его имени.

В очаге снова треснуло полено. Огонь осел ниже, обнажив красную сердцевину углей. Айра машинально взяла железную кочергу, поправила древесину и подбросила тонкую ветку. Обычное хозяйственное движение помогло всем троим удержаться в Зале, возле стола, чаш и знакомого тепла.

— Сегодня я смотрел на потерянного грозового и чувствовал его боль, — продолжил я. — Место погибшего всадника всё ещё жило внутри зверя. Он каждый вечер садился у ворот, ждал знакомых шагов и снова ложился, когда человек не приходил. Я хотел, чтобы грозовой хотя бы на несколько мгновений вспомнил: его связь с целым сохранилась. Всё прожитое осталось в нём. Полёты, голос, прикосновения, радость и сама способность быть рядом с другим существом никуда не исчезли.

Я поднял руку и разжал пальцы, вспоминая золотистое свечение.

— Когда я почувствовал это, из ладони пошло тепло. Оно выглядело как тусклый золотой свет с мелкими частицами, похожими на пыльцу. Грозовой встал, подошёл к решётке и вдохнул этот свет. После этого пустота в его глазах отступила. Он продолжал ждать погибшего человека, только ожидание уже не давило на него всей тяжестью. Дракон увидел мир вокруг и лёг возле двери свободнее.

Я замолчал. Дыхание сбилось, в груди собрался плотный комок боли и тепла. Слова начали выходить порывисто, и мне пришлось несколько раз медленно вдохнуть, чтобы вернуть голосу ровность. В глазах уже стояла влага. Я смотрел на деда, потом на Айру, пытаясь понять их мысли. Оба молчали.

Система назвала случившееся Теплом Истока. Она показала снижение тревоги и апатии, предупредила о временном действии и расходе резонансного резерва. Деду я сообщил главное — потерянный получил краткий доступ к памяти цельности. Теперь он хотя бы чувствовал, что утрата всадника не превратила всю его жизнь в пустое место.

— Вот что произошло сегодня, — сказал я уже тише. — Теперь я знаю и другое. Если мы согласимся на условие Вейра, потерянного заберёт Империя. Его передадут в один из кланов, где из зверя станут вытравливать память о погибшем всаднике. Голод ослабит тело. Боль свяжут с сопротивлением. Одиночество заставит искать любого, кто откроет дверь и принесёт еду. Потом ему наденут чужую сбрую и потребуют лететь по чужому голосу.

Я вытер щёку тыльной стороной ладони. Пальцы дрожали, и прятать это уже не имело смысла. Чёрный камень сомнения лежал посреди стола. Отказ от сделки отправлял его на Совет и ставил под удар весь Громовой Очаг, но решение всё равно оставалось за дедом. Я понимал цену, которую Вейр рассчитал для каждого рода, для весенней кладки, для железа и будущих всадников.

Сейчас все эти расчёты казались мне продолжением той же старой ошибки. Живого дракона собирались превратить в оплату за корни, отданные другому живому дракону. Обычай позволял разложить жестокость по семи долям, и тогда совесть каждого участника получала удобное оправдание.

Я посмотрел прямо на деда.

— Я знаю, что второй камень может дойти до Совета. Знаю, сколько людей зависит от твоего решения. Только потерянного всё равно сломают голодом, болью, унижением и одиночеством. Это разрывает мне сердце, дед. Понимаешь?

Дед долго смотрел на меня. В его лице ничего не менялось, только живая рука медленно передвинулась по столу и накрыла край камня сомнения. Костяные пальцы остались возле чаши. Между ними лежали несколько ладоней гранита, и впервые мне показалось, что старик ощущает этот стол целиком: каждую выемку, каждое имя на стене за спиной, все решения, которые принимали здесь до него и оставили потомкам вместе с домом.

Айра подошла ближе. Она поставила кочергу возле очага и остановилась за моим плечом. От неё пахло дымом, сухими травами и тем самым отваром, который дед всё-таки похвалил. Тёплая ладонь легла мне на затылок, пальцы осторожно прошли по волосам и замерли у края материнского платка. От прикосновения слёзы потекли сильнее. Я опустил голову и позволил себе несколько вдохов, пока комок в груди понемногу расходился.

— Понимаю, — произнёс дед.

Голос прозвучал хрипло. Одного слова ему явно оказалось мало, однако продолжение требовало времени. Он снял руку с камня, взял чашу и выпил отвар почти до дна. Айра ничего не сказала, хотя по её лицу было видно, что сейчас старик наконец сделал хоть что-то правильно.

— Я помню Хан-Раха ещё в яйце, — заговорил дед, глядя в чашу. — Уже там он толкал скорлупе, бил и кажется даже рычал, когда я ее касался. Но при этом при каждом касании — камень был теплым, словно он кричал мне о том, что видит и слышит меня. Кремень тогда была молодой и зрячей — она засмеялась и сказала, что дракон нашёл себе такого же упрямца.

В его голосе появилось тепло, очень слабое и от этого особенно живое. Я уже слышал про полвека их Связи, видел лобную пластину Хан-Раха над дверью и знал, какую пустоту оставила его смерть. Сейчас дракон впервые возник передо мной совсем вылупком.

— Мы прожили вместе пятьдесят два года, — продолжил Гром-Дед. — За это время он трижды вытаскивал меня из Пелены, один раз нёс домой с перебитой спиной и две зимы грел боком, когда после раны отнялась половина тела. Я тоже кое-что для него сделал, хотя всякий всадник любит считать свой долг большим. После его ухода я каждое утро просыпался и несколько ударов сердца ждал знакомого присутствия. Потом вспоминал. Снова и снова.

Он поднял взгляд на меня.

— Вейр предлагает отдать Империи такую память. Я понял это ещё до твоего рассказа. Просто человек, который держит Очаг, обязан считать дальше собственного сердца. Сколько железа получат роды, кто починит водосбор, кому достанется место у кладки, сколько молодых вернётся живыми с восточного дозора. Вейр умеет собирать подобные нужды в одну связку. Потом он затягивает её, и каждый узел кажется разумным.

Дед коснулся чёрного сланца костяным пальцем. Раздался сухой щелчок.

— Сегодня он почти затянул её на мне.

Айра убрала ладонь с моего затылка и обошла стол. Она села возле очага, расправила юбку на коленях и посмотрела на старика с привычной прямотой.

— Почти считается только в песнях, — сказала она. — В жизни человек либо отдал зверя, либо оставил ему имя и память.

Гром-Дед нахмурился, однако спорить с ней не стал. Он перевёл взгляд к стене, где среди имён ушедших было вырезано имя его дракона. Я уже замечал эту надпись раньше: широкие глубокие знаки, выбитые рукой, которая несколько раз останавливалась посреди линии. Возможно, дед высек их сам после смерти Хан-Раха.

— Потерянного зовут Саар-Грай, — сказал он. — Его человек носил имя Орхан. Младшая ветвь Каменной Жилы, кровь матери шла от Ветряных. Парень был спокойный, надёжный. В северном проходе попал в боковой ветер, что была там дальше никто не знает — как именно случилась трагедия. Тело нашли через два дня на карнизе.

Имя дракона сразу закрепилось в памяти. Саар-Грай. Серый грозовой у решётки, длинные голубые прожилки, обломанный зубец гребня и взгляд, который каждый вечер искал одного человека среди возвращавшихся работников.

— Почему его держат за решёткой? — спросил я, вытирая лицо рукавом.

— В первые дни он бился о стены и бросался на всякого, кто подходил с ремнями. Двум хранителям раздробил кости, ещё одному обжёг руку. Потом успокоился и сам выбрал дальний отсек. Решётку закрыли для людей. Ты уже видел, что ему она помехой не станет.