— Голос старший запер. Хорошо сделал. Отвечать будешь рукой. Одно нажатие значит «да», два означают «нет». Ясно тебе, мальчик?

Я один раз сжал пальцы.

Она коротко засмеялась.

— Уже отвечаешь. Значит, дошло.

Я не могу поверить как она почувствовала, что я уже сжал пальцы, ведь она стояла ко мне спиной.

Кремень обернулась. Белые глаза смотрели немного выше моего лица, в пустое место над головой. Она протянула руку к стене, сняла сухую ветвь с чёрными листьями. Затем довольно ловко для слепой старухи подожгла от кремня кончик, он вспыхнул слабым огнём, затем начал тлеть.

Старуха провела ветвью по кругу, обкуривая комнату. Дым оказался сладковатым. Первый вдох ничего со мной не сделал, после второго тело стало тяжёлым, словно я всю ночь разгружал камни, а к третьему стены слегка качнулись. Сердце забилось быстрее.

— Садись, — сказала Кремень и указала на узкое ложе возле мглокамня.

Я сел. Камень под меховой подстилкой был холодным. Комната продолжала медленно плыть, а лиловый свет казался гуще и будто цеплялся за края предметов.

Кремень поставила тлеющую ветвь в чашу и подошла ко мне. Сначала взяла мои руки. Долго ощупывала ладони, проводила сухими пальцами по мозолям и старым шрамам, нажимала на суставы, слушая что-то своё. Потом положила ладонь на грудину. Я почувствовал её холод даже через рубаху. Она держала руку долго, вторую положила мне на горло, коснулась затылка и снова вернулась к груди. Белые глаза оставались поднятыми к потолку.

— Два вдоха, — прошептала она. — Два выдоха. Два сердца.

Сказала спокойно, словно за стеной шёл снег и она просто сообщила о погоде.

Моё сердце ударило так сильно, что ладонь старухи чуть приподнялась.

Значит, увидела. В груди сразу поднялось желание заговорить. Слова уже толкались в горле, требовали выйти все разом. Я хотел рассказать ей про смерть, про пробуждение на арене, про Систему и Аш-Рааха. Хотел выложить всё, что носил внутри, и принять любой приговор, который последует. Даже смерть в этот миг казалась легче бесконечного ожидания, когда каждый человек мог узнать правду по взгляду или случайному движению.

Дым пропитал комнату. Тело стало ватным, мысли распахнулись, и я вдруг понял, откуда взялась эта готовность.

Ветка! Это она меняет мое восприятие.

Я сосредоточился на ощущениях. Холодная ладонь лежала на груди. Подо мной давил камень. Пот стекал от виска к скуле. Желание признаться поднялось внутри и медленно поплыло дальше, как низкое облако над хребтом. Я позволил ему пройти.

Кремень убрала руки и села напротив. Её белые глаза смотрели в потолок, рот приоткрылся, из груди вышел долгий выдох.

Я перевёл взгляд на деда — он сидел неподвижно, держа посох на коленях. По лицу прочесть ничего не получилось.

Старуха вдруг начала напевать. Голос у неё был тонкий, скрипучий, временами срывался на шёпот. Мотив тянулся медленно и колол где-то под сердцем. Большую часть слов я не понимал, древняя мова сохранилась в памяти Аррена обрывками, однако несколько строк сложились сами.

Я знал эту сказку.

Её рассказывали детям Громового Очага во время долгих метелей. Древний странник пришёл из места, куда не вели ни драконьи пути, ни тропы Мглы, долго ходил по миру и в конце нашёл гору, признавшую его своим. В детской версии он становился первым хранителем одного из родов, но вот дальше память путалась.

Слёзы выступили сами. Я сидел перед старухой, слушал песню и чувствовал, как они текут по лицу. Вытереть их я не мог. Казалось, любое движение оборвёт что-то важное, поэтому я просто дышал и позволял песне проходить сквозь меня.

Кремень резко умолкла — последняя нота исчезла, оставив комнату пустой. Дед повернул к старухе голову, и она улыбнулась.

— Скорлупа тебе тогда правду сказала, мальчик, — произнесла она, временами соскальзывая в старую мову. — Все три раза сказала правду. Тот, кому полагалось услышать зов, ещё не пришёл. Теперь пришёл.

Я смотрел на неё и понимал слишком хорошо: вот он я, когда у скорлупы стоял прежний Аррен, ответа не было. Потом появился я, и взрослые дикие драконы начали один за другим протягивать ко мне нити.

Я перевёл взгляд на деда, он нахмурился и подался вперёд.

— Скажи яснее, Кремень. Человек сидит перед тобой живой, три зверя ждут его на уступе, а ты опять заворачиваешь смысл в старые песни. Кто должен был прийти?

Старуха широко улыбнулась. Зубов у неё осталось мало.

— Думаешь, я ведаю? Я слышу ветер. Метель говорит, когда ей вздумается, а мне остаётся передавать. Мальчик ушёл далеко. Пришедший идёт рядом с ним. Дарован один другому, оба держат один шаг.

— Новый? — переспросил дед и посмотрел на меня. — Ты говоришь, мясники так его изменили? Или Аррен сам отрёкся от прежнего имени, пока жил среди них?

Кремень повела головой, прислушиваясь к дыму.

— Четвёртый раз будет, — сказала она. — Так говорят те, кто помнит глубже нас.

— Ты опять ушла от ответа.

— Этого хватит.

Она поднялась и снова подошла ко мне. Сухие пальцы легли на щёки, ощупали скулы и линию подбородка, словно старуха сравнивала моё лицо с тем, которого касалась много лет назад.

— Лицо погрубело. Щёки запали. Жёсткость в нём поселилась, мягкость тоже выросла. Другой Аррен вернулся. Два сердца принёс. Одно брошенное, другое найденное.

Гром-Дед шумно выдохнул.

— Загадки, опять загадки. Скажи хотя бы, есть ли нам чего опасаться.

— Сам решай. Я говорю, что вижу.

Кремень отошла к чаше и замерла, опустив лицо к тлеющей ветви.

Дед долго смотрел на неё и сказал:

— Другим знать об этом пока не следует. Слова про два сердца люди истолкуют так, как им выгодно. Ты всегда Громовым помогала, старуха, хотя делала вид, будто слышишь только ветер. Что скажешь на Совете, когда Ветряные потребуют твоего слова?

— Говорить мне пока не велят, — ответила Кремень. — Всё идёт своим путём.

Она протянула мне руку ладонью вверх.

— Дай свою.

Я вложил пальцы в её сухую ладонь. Старуха сжала их неожиданно крепко.

— Совету всего не скажу, но плата будет одна — мне не лги, ни голосом, ни рукой, ни телом. Ложь я всё равно найду, а времени у нас осталось мало. Правда способна погубить человека, потому держи её внутри, пока она нужна там. В главном оставайся честен. Так желает метель.

Её большой палец лёг поверх моих костяшек.

— Согласен, мальчик? Да или нет?

Я посмотрел на деда, а он ждал, не вмешиваясь. Ложь вскроется. Правда может погубить.

Я сжал руку Кремень один раз.

Она ещё несколько мгновений держала мои пальцы, потом отпустила, отошла к табурету и села. Плечи её опустились, голова склонилась, словно короткий обряд забрал все силы, которые старуха успела накопить за ночь. Тлеющая ветвь погасла, дым начал оседать, и мысли понемногу становились яснее.

Кремень долго молчала, прислушиваясь к чему-то под полом потом перебрала пальцами амулеты на груди и сказала тихо:

— В поле кто-то ходит поперёк.

Дед поднял голову.

— Мы уже почувствовали его в дороге.

— Он ищет, — продолжила она. — Ищет кого-то, кого я ещё не знаю.

Белые глаза повернулись ко мне.

— Никто не знает.

Из дома Кремень мы вышли уже на рассвете. За время обряда метель успела выдохнуться, снежная пыль ещё ползла вдоль стен тонкими струями, зато над восточным краем плато открылось чистое бледное небо, и мороз сразу сделался злее, потому что ветер больше не мешал холоду оседать на камне и хватать всё живое за пальцы. Дым тлеющей ветви продолжал ходить у меня в голове, ноги казались набитыми мокрой шерстью, ступени то становились выше, то возвращались на место, поэтому я держался на шаг позади деда и смотрел на костяную кисть, лежавшую поверх посоха. Он с самого выхода не проронил ни слова. Один раз оглянулся, быстро провёл глазами по моему лицу и снова отвернулся, словно увиденного ему хватило. Можно было представить, что сейчас ворочалось у него внутри после слов Кремень про два сердца, дальнего странника и того, кто пришёл лишь к четвёртому разу, хотя по сухой спине старика ничего прочесть не получалось.