— Ваш сын Гамон передает вам привет.

Женщина уставилась на меня, явно не понимая смысл слова «сын».

С порога я поискал глазами, что могло бы напомнить ей о нем. И заметил только пришпиленный к стене рекламный плакат мотоцикла «Харлей Дэвидсон». Если не ошибаюсь, это был «Фэт бой». В глазах женщины мелькнула искорка света. Она сделала жест, словно отмахиваясь:

— Свалил.

— Он стал монахом.

Она сверкнула на меня глазами.

— Свалил.

— А ваша дочь Дамронг?

Мне показалось, это имя ничего не значит для нее. Может, она помнила дочь по домашнему прозвищу, но я не знал, как Дамронг называли в семье. Я вынул из кармана снимок, сделанный фотостопом с кадра видеозаписи: красивое лицо, заснятое за пять минут до смерти. Изображение произвело на старуху странный эффект — воспоминаний не пробудило, а скорее заставило заглянуть в параллельный мир. Она показала пальцем на хлипкое сооружение в углу помещения — что-то вроде отдельной комнатушки, отгороженной фанерой и закрытой на примитивный висячий замок.

— Борисот, — сказала она. — Девственница.

Я знал местную традицию: для девушек, достигших половой зрелости, сооружали отдельную комнату, чтобы обеспечить неприкосновенность, пока не будет найден муж. Этот обычай обыгрывают в каждой второй «мыльной опере», которую показывают по телевизору. Что-то произошло с психикой старухи, и она решила блюсти невинность отсутствующей дочери, которую сама толкнула заниматься проституцией и о которой много лет ничего не знала. Пришлось дать ей двести бат — только тогда она достала ключ и отперла замок.

Внутри каморки размером два на четыре были устроены стойки, на которых держались фанерные стены. Больше там ничего не было, кроме двух фотографий Дамронг. Одна, старая и пожелтевшая, была прикноплена к стене. Такие снимки девушек могут делать только сельские фотографы: с мягкими чертами лица, сияющими глазами, в стоящем колом белом платье со множеством кружев. Дамронг фотографировали лет в тринадцать, не больше, и велели смотреть вверх, в небеса, туда, где телевизионный рай с красавцем мужем и кондиционером. Несмотря на старания фотографа, на карточке просвечивала природная красота девушки, в силе которой нельзя было усомниться. Другой снимок запечатлел момент, когда ребенок бежал под огромным слоном. Старуха заметила, что я разглядываю его, и что-то забормотала на родном кхмерском. Я ощутил в тот момент безысходность. Наверное, это было тем самым чувством, с которым решила бороться Дамронг, когда была еще совсем маленькой.

— Одну минуту, мать. — Я приложил палец к ее губам.

К моему удивлению, она, как послушный ребенок, на мгновение перестала стрекотать. Я осторожно повернул ее к себе спиной и задрал майку. Старуха вскрикнула, словно на медицинском осмотре. Татуировка тигра начиналась где-то в области поясницы и поднималась вверх так, что зверь заглядывал ей через левое плечо. Интересно. Еще одна татуировка представляла собой детальный гороскоп. Обе выцвели и сморщились — не иначе были наколоты еще в подростковом возрасте. Я некоторое время изучал гороскоп, который, как и следовало ожидать, был написан на древнем языке кхом.

Больше мне там нечего было ловить, и я, попрощавшись, спустился по лестнице на землю. Уже внизу, глядя на развалюху на гнилых опорах, где жило черное безумие старухи, которая в это мгновение с треском захлопнула дверь, я испытал всепоглощающий гнев. На какие психологические кручи пришлось взобраться Дамронг, чтобы просто жить, вставать по утрам и верить в себя настолько, чтобы работать? Какая ее поддерживала нечеловеческая сила, что ей все удавалось с таким блеском и такой лихостью? Бейкер, Смит и Танакан, упиваясь ее очарованием, об этом, разумеется, не подозревали. Я кое-что понимал, но, наслаждаясь ею, тщательно скрывал свои знания от самого себя. И в этом очень походил на них — моих копий, моих братьев.

Деревня занимала на удивление большую площадь, потому что каждая семья владела небольшим участком, отделяющим ее от соседей. Некоторые дома были настолько богаты, что могли похвастать приютившимися под навесами грузовыми пикапами. Большинство из них еще не потеряли способность двигаться.

Все уже прослышали, что приехал чужак, полицейский, и на улицу высыпали оборванные ребятишки, чтобы откровенно на меня поглазеть. Однако никто не хотел разговаривать со мной на глазах у других. И я решил попытать счастья в соседнем с домом матери Дамронг дворе. Женщина в саронге сидела на корточках под длинным навесом и мяла в ступке пестиком зелень для салата из сомтана. Она покосилась на меня и, заметив, что я не отхожу от ворот, спросила:

— Вы уже поели?

— Нет еще.

— Поешьте с нами.

Я толкнул раздвижную железную створку. В то же мгновение откуда ни возьмись появились трое детей — младшему, по виду, не больше трех лет. Из дома на трясущихся ногах вышел согбенный старик лет восьмидесяти с бутылкой самогона. В спину ему что-то ворчала старуха. Медленной походкой к остальным подошла молодая женщина. Картина показалась мне почти точным повторением семьи Нок. Первая женщина, которой было лет пятьдесят, посмотрела на меня и, видя, что я не свожу профессионального взгляда с молодой, объяснила:

— Лечится.

— Яа баа? — спросил я.

— Ее второй муж торговал наркотиками. Полицейские застрелили его, но до этого он успел задурить ей голову этой дрянью. Половина мозгов размягчилась. В больнице для придурков собирались продержать ее семь лет, но я гарантировала, что справлюсь с ней дома. Вот, приходится платить за лекарства, иначе она совсем свихнется.

— Это ее дети?

— Все от разных отцов. Если бы не первая дочь, мы просто бы не знали, что делать.

— Ваша первая дочь работает в Крунг-Тепе?

Женщина отвернулась.

— Ну конечно.

Она начала раскладывать салат и поставила между нами плетеную корзину с клейким рисом. Я пожалел о своей бестактности и, скатывая большой комок риса, переменил тему.

— Я разговаривал с вашей соседкой.

— Знаю. Вы приехали сюда из-за Дамронг.

— Вы давно здесь живете?

— Всегда. Мы здешние. Это единственная земля, которой мы владеем.

Я решил не торопить события — пусть заговорит, когда посчитает нужным. Женщина обмакнула свой комок риса в красный от перца чили сок салата. Какое-то время она молча жевала, затем заговорила:

— Так вы полицейский. Расследуете убийство Дамронг. У их семьи очень плохая карма. — Она покачала головой. — Иначе как можно объяснить такую судьбу? Мы тоже бедняки, страдаем не меньше, чем они, но не дошли до такого. Остаемся порядочными людьми: ходим в храм, добродетельные, содержим дом в чистоте, не нарушаем закона. — Она помолчала и снова покачала головой. — До чего докатилась ее мать — даже дара речи лишилась. Ей уготован ад. А когда она оттуда выйдет, ей очень повезет, если удастся родиться человеком. Никогда не видела более темной и безнадежной кармы. Что люди творят со своими душами!

Словно из-под земли появилась карлица, заглянула в открытые ворота.

— Ты еще не ела? — спросила ее хозяйка.

— Нет. — Она присоединилась к нам, опустившись рядом на камышовый матрас. Спину она держала по-детски прямо.

— Он спрашивает о Дамронг.

— Знаю. — Карлица кивнула и посмотрела мне прямо в глаза, будто решив, что пора открыть правду. — Она обладала очень сильным духом при очень плохой карме. Вот почему родилась женщиной и стала членом этой семьи. Очень большая стойкость, очень сильный характер.

— Ее мать долго сидела в тюрьме, — заметил я.

— Да.

— На спине у нее под тигром кхмерские письмена.

— Да.

— Мне кажется, ее гороскоп выполнен в черных традициях. Уж не принадлежала ли она к какому-нибудь преступному культу?

— Принадлежала, — ответила карлица, не удостоив меня взглядом. Даже когда она обсуждала такую серьезную тему, ее взгляд пятидесятилетнего ребенка без устали кружил по дому, ребятишкам, всей этой гнетущей бедности. Улыбка не сходила с ее губ.