Корреспондентка Би-би-си глубокомысленно кивнула.

— Хорошо держится, — шепотом похвалил полковник. — Даже лучше тебя.

Корреспондентка Си-эн-эн поднесла к губам Нонг большой микрофон. Мать, обращаясь к различным средствам массовой информации, говорила без запинки:

— В своих странах вы говорите молодым женщинам, что у них есть право хорошо одеваться, выглядеть сексуальными, иметь мобильный телефон, купить машину, проводить отпуск где-нибудь в экзотических местах, однако в девяти случаях из десяти существует всего одна профессия, которая им все это позволяет. Так кто из нас сутенер: я или Запад? Я хочу попытаться исправить положение, принимая ситуацию такой, какова она есть, и даю возможность девушкам лучше заработать. Вы спросите меня: не предпочту ли я возвращение к буддистской морали? Предпочла бы, но теперь слишком поздно — ситуация зашла невероятно далеко. Приходится считаться с реальностью. Даже Будда так думал.

Корреспондентка Си-эн-эн отошла от Нонг, чтобы взять интервью у пожилого мужчины в майке клуба и желтых полосатых шортах. Ему было слегка за семьдесят, немного сутулившийся, с мускулистыми руками и серым лицом, он выглядел как карикатура, которая была у него на груди.

— Извините, сэр, вы посещали «Клуб пожилых мужчин» во время своего пребывания в Бангкоке?

— Разумеется. Как только увидел их страницу в Интернете, сразу же взял билет в Бангкок в один конец. Если мне суждено здесь умереть, я не против. Сам я из Канзаса, три раза был женат. И должен вам сказать: только теперь понял, что мне недодали те женщины, которые пятьдесят лет тянули из меня соки.

— Вам чего-то не хватало?

— Именно. Наверное, если бы у меня было время, я бы испытывал горечь. Но теперь я постоянно занят…

— Спасибо, сэр. А вы, сэр, специально прилетели в Бангкок, чтобы стать членом «Клуба пожилых мужчин»?

— Точно. Я слишком стар, и мне плевать, что вы и ваши зрители обо мне подумаете. Мне восемьдесят один год, и я всю жизнь играл по определенным правилам. Вырастил троих неблагодарных сыновей, которые не приезжают меня навещать, потерял умершую от рака жену — царствие ей небесное. Затем женился на откровенной стерве — чтоб ей гореть в аду. Но если даже мне осталось жить минут десять, я все эти минуты хочу провести в «Клубе пожилых мужчин». Это, может быть, не любовь, но самое близкое к любви, что мне доступно сейчас. И уж точно лучше, чем бридж. Вы не представляете, каким скучным может показаться это занятие, если узнаешь, что на другом конце света есть нечто намного более впечатляющее.

— Вас не тревожит, что сограждане сочтут ваше поведение неполиткорректным и даже аморальным?

— А что, политкорректность дает гарантию от Альцгеймера? В старости понимаешь хорошо, что можно не обращать внимания на суету вокруг.

Корреспондентка Си-эн-эн поворачивается к двум молодым женщинам, которые стоят рядом и ждут, чтобы у них взяли интервью. Это Нит-Нит и Ной, которых Нонг по моей рекомендации переманила из «Нефритового дворца».

— Клиенты, разумеется, в восторге. — Это журналистка говорит в камеру. — А что скажут работницы клуба? Вот две очаровательные девушки, которые могли бы стать моделями или кинозвездами. Однако вынуждены обслуживать по ночам клиентов. Послушаем их.

Корреспондентка дает знак оператору, и тот переводит объектив на нее.

— Что ж, Уолт Дисней в «Даме и бродяге» сказал: «Мы, если вам угодно, сиамцы. Но если не угодно, мы тоже сиамцы». Теперь клуб мадам Нонг Джитпличип не критикуют, а хвалят. Только время рассудит, что это — старая как мир вариация на тему эксплуатации человека человеком или шаг на пути к эмансипации. А пока продолжается вечеринка длиною в тридцать лет — Бангкок ведет ночную жизнь, как бы об этом ни судил мир. Специально для Си-эн-эн. Силия Эмерсон. Бангкок.

Прожектора один за другим гаснут, потные от ночной духоты мужчины сворачивают кабели. Нонг выглядит немного грустной. Наступает время войти в клуб. Полковник и Нонг первыми переступают порог, за ними следует Кимберли, которая считает, что я иду за ней. Однако я задерживаюсь и смотрю на черный автомобиль, который останавливается за одним из фургонов прессы.

На мне двубортный блейзер от Зеньи, льняная рубашка с открытым воротом от Живанши, свободные фланелевые брюки и лучшие кожаные мокасины от «Бейкер-Бенджиса». Приятный одеколон от Рассела Симмонса. Думаю, моя тайная гостья одобрила бы мой выбор. Она с некоторым трудом выходит из машины, ее сопровождают два дюжих охранника. Идет, опираясь на палочку. Черты лица так навсегда и останутся мужскими. Платье, по-моему, сидит нескладно, хотя это лучшее, что можно купить у Армани. Зато эстрадиол сделал чудо с ее волосами, и они тяжелыми прядями ниспадают на воротник. Охранники позволяют ей приблизиться ко мне.

— Приличное тряпье, — слышу я голос Пичая из тела Уоррена и смотрю в серые глаза.

Из клуба доносится: «Прощай, прощай, черный дрозд».

Посвящается Софии

Иудеи, христиане и мусульмане исповедуют бессмертие, но то, как они почитают свое первое, земное существование, доказывает, что верят они только в него, а все остальные, бесчисленные, предназначены лишь для того, чтобы награждать или наказывать за то, первое. Куда более разумным представляется мне круговорот, исповедуемый некоторыми религиями Индостана; круговорот, в котором нет начала и нет конца, где каждая жизнь является следствием предыдущей и несет в себе зародыш следующей, и ни одна из них не определяет целого.

Хорхе Луис Борхес «Бессмертный» ^[1]

А что, если назло всем «современным идеям» и предрассудкам демократического вкуса победа оптимизма, выступившее вперед господство разумности, практический и теоретический утилитаризм, да и сама демократия, современная ему, — представляют, пожалуй, только симптом никнущей силы, приближающейся старости, физиологического утомления?.. Что означает рассмотренная в оптике жизни мораль?.. Движутся все вещи, пробегая двойной круговой путь, все, что мы зовем теперь культурой, образованием, цивилизацией, должно будет в свое время предстать перед безошибочным судьей — Дионисом.

Фридрих Ницше «Рождение трагедии» ^[2]

— Убивать клиентов непозволительно для дела. — В голосе моей матери Нонг чувствовалась растерянность, которую испытали и все мы, когда наша лучшая работница повела себя не так, как от нее требовалось. Неужели ничего нельзя поделать? Неужели придется расстаться с милейшей Чаньей? Этот вопрос мог решить лишь полковник полиции Викорн, который владел большей долей акций «Клуба пожилых мужчин» и теперь спешил к нам в своем «бентли».

— Еще бы, — согласился я. Вслед за матерью я обводил глазами пустой бар, пока не остановил взгляд на стуле, где висело насквозь мокрое от крови серебристое платье Чаньи — тонкого шелка было довольно лишь на то, чтобы прикрыть ее соски и попку. Капли падали все реже, и вскоре этот процесс должен был и вовсе прекратиться. Пятно на полу, высыхая, чернело. Но должен признаться, что за десять лет службы в Тайской королевской полиции мне никогда не приходилось видеть одежды, настолько пропитанной кровью. На середине лестницы валялся так же сильно измазанный в крови бюстгальтер. А на полу перед дверью в верхнюю комнату — последняя часть наряда Чаньи — трусики. Сама Чанья скрылась в комнате с набитой опиумом трубкой, что было невероятно даже для тайской шлюхи. — Она так ничего и не сказала? Ну хотя бы почему?