— Сядь, девочка, — сказала Агнесса. Голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый. — Ты еле на ногах стоишь.

Элеонора не двинулась. Посмотрела на Верди. Ждала приказа. Год на цепи приучил её не делать ничего без разрешения — даже садиться.

Верди кивнул. Она села. Колени подрагивали, и она была благодарна за стул — хотя ни за что бы в этом не призналась. Агнесса села напротив. Верди остался стоять у входа, скрестив руки на груди.

— Я читала твоё дело, — сказала Агнесса. — Квестор Шварцкройц вёл допросы. Протоколы сохранились.

Элеонора молчала. Протоколы. Такое приятное, канцелярское слово. Протоколы — это когда тебе задают вопросы, а ты отвечаешь, а если отвечаешь неправильно, то тебе напоминают о необходимости сотрудничества. У Шварцкройца были свои методы напоминания.

— Знаю, что ты сейчас думаешь, — продолжила Агнесса. — Новые хозяева, новые правила, новые способы причинить боль. Другая обёртка — та же начинка.

Элеонора чуть подняла голову. Это было неожиданно. Никто из её хозяев никогда не говорил о том, что происходит, вслух. Всё всегда пряталось за словами — «искупление», «сотрудничество», «проверка». Как будто если не называть вещи своими именами, они перестают существовать.

— Я не буду тебе врать, — сказала Агнесса. — Мне незачем. Ты нужна Квестору Верди. Не как Цепная. Цепные… долго не живут, и ты это знаешь. Ты нужна нам как Элеонора Шварц, понимаешь?

— Какая разница, — услышала Элеонора свой голос. Хриплый, тусклый.

— Большая. Я бы даже сказала огромная. — Агнесса наклонилась вперёд. — Цепные маги — всего лишь инструменты, их можно заменить. Но Элеонора Шварц — это человек. Ты все еще можешь остаться человеком, магистр. Получить свободу.

— Свободу? — снова чужой голос.

— Да. Ты не веришь… мужчинам. Но я знаю Томаззо, он в свое время выручил меня из… почти такой же ситуации. Он…

— Да что с ней разговаривать! — не выдерживает Новый Хозяин и делает несколько шагов к столу, берет в руки пластину и она — вздрагивает от понимания, что сейчас мир взорвется болью и…

— На! — он отдает пластину ей и она — не понимает. Она держит ее в руках, она чувствует теплый металл, наполненный магией, и не понимает. Почему? Зачем?

Она стояла, сжимая пластину в кулаке, и мир вокруг стал ватным. Звуки доходили как сквозь толщу воды. Верди что-то говорил — она видела, как шевелятся его губы, но слова не складывались в предложения. Агнесса тронула её за локоть — она отдёрнула руку, прижала кулак с пластиной к груди. Как ребёнок, которому дали игрушку, и он боится, что отберут.

— Сядь за стол, — сказал Верди. Не приказал. Сказал. Голос был будничный, без нажима, так говорят «передай соль» или «закрой дверь». — Агнесса, там вино в кувшине, налей ей.

Элеонора села за стол. Стул скрипнул под ней. Она разжала кулак, посмотрела на пластину — тонкий серебряный прямоугольник с рунами, тёплый от её ладони. Сжала снова.

Агнесса поставила перед ней глиняную кружку с вином. Красное, густое, пахнущее чабрецом и чем-то ещё — корицей? Элеонора смотрела на кружку и не могла заставить себя разжать пальцы. Если она выпустит пластину — хоть на секунду — её заберут. Обязательно заберут.

— Пей, — сказала Агнесса. — Там не отрава.

— Я… — голос сел. Она кашлянула. — Я не могу…

Она не договорила. Посмотрела на свой кулак, на пластину, торчащую между побелевших пальцев. Агнесса проследила за её взглядом. Поняла.

— Держи. Возьми кубок другой рукой.

Элеонора взяла кубок левой. Рука тряслась — вино плеснуло через край, потекло по пальцам. Она сделала глоток. Тепло прокатилось по горлу, упало в пустой желудок. Она вспомнила, что не ела с утра. Или со вчера? Дни путались.

Верди тем временем расстелил на столе карту. Большую, подробную, с пометками тушью. Придавил углы — чернильницей, кинжалом, свечой и куском хлеба. Хлеб был свежий, она чувствовала запах. Желудок сжался.

— Ешь, — Верди кивнул на хлеб. Потом, не дожидаясь ответа, отломил кусок и положил перед ней, рядом с кружкой. Так же буднично, как расстилал карту. Без церемоний, без участливых взглядов. Как будто кормить арестованных магистров за своим столом — обычное дело.

Элеонора откусила хлеб. Жевала медленно, правый кулак с пластиной по-прежнему прижат к груди.

— Нам нужно поговорить о твоём бывшем ученике, — сказал Верди, склоняясь над картой. — Леонардо Штилл. Но сперва — контекст. Мать Агнесса, расскажи ей про Стеклянную Пустошь. Я добавлю, где нужно.

Агнесса кивнула. Заговорила — размеренно, чётко, как человек привыкший докладывать.

— Три месяца назад я завершила преследование менталиста по имени Северин Тремальо. Школа Мораны, ментальная магия, иллюзии, матерый гад. Мы настигли его за морем, у Стеклянной Пустоши. Он провёл ритуал с похищенными мощами Святой Бернарды. Называл их Истинное Дитя.

Элеонора слушала. Слова проходили сквозь неё, как свет через мутное стекло — она улавливала отдельные фрагменты, но целое не складывалось. Истинное Дитя. Ритуал. Стеклянная Пустошь. Она кивала, потому что от неё ожидали кивков. Отпила ещё вина. Тепло расползалось по телу, но внутри по-прежнему было холодно и пусто.

Пластина в кулаке. Тёплая. Настоящая.

— … демоны объединились в Легионы, — продолжала Агнесса. — Мы потеряли половину бойцов. Тогда некромант, некий Леонардо Штилл — поднял мёртвых и переломил ход боя. Фактически спас нас всех.

Лео, подумала Элеонора. Автоматически, без эмоций, как записала бы факт в лабораторный журнал. Лео поднял мёртвых в бою с демонами. Сколько? Много, если половина центурии полегла. Это Третий Круг некромантии, минимум. Скорее выше. Мальчик вырос. Наверное, она должна чувствовать радость. Она ничего не чувствовала.

— … тело Святой Бернарды с алтаря исчезло, — говорила Агнесса. — Северин перед смертью утверждал, что ритуал завершён. Штилл ушёл и забрал с собой девушку, некую Беатриче Гримани.

Беатриче. Элеонора нахмурилась. Кто это такая? У Лео была одна девушка на уме — Алисия. Больше никого, никогда — никого. Кто такая Беатриче?

— Постулианская Ересь, — вступил Верди, ткнув пальцем в карту. — Древний трактат, уничтоженный Конгрегацией. Я читал копию в библиотеке герцога Моравского. Там описано существо — Истинное Дитя. Сгусток магии в человеческом облике. Неподвластно смерти. Способно менять форму. Его миссия — подать сигнал Древним, что пора возвращаться.

— Древние, — повторила Элеонора. Слово вышло плоским, безжизненным. Она понимала, что должна задавать вопросы, что это важно, может быть, самое важное из всего что она слышала в жизни. Но между ней и этими словами стояла стена — толстая, ватная, непроницаемая.

По эту сторону было только одно — серебряная пластина в правом кулаке.

— Магистр, — голос Верди. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — не с раздражением, не с нетерпением. С чем-то похожим на усталое понимание. — Ты не слышишь ни слова из того, что мы говорим.

— Слышу, — соврала она. — Древние. Истинное Дитя. Беатриче Гримани.

— Ты слышишь слова. Но не понимаешь.

Она промолчала. Отпила вина. Взяв кубок левой рукой.

Верди выпрямился. Посмотрел на Агнессу. Та едва заметно качнула головой — погоди, не дави.

Он вздохнул. Отошёл от стола. Вернулся с ещё одним куском хлеба и ломтем сыра. Положил рядом с кружкой.

— Ешь, — сказал снова. — Завтра поговорим.

— Завтра? — Элеонора подняла голову.

— Завтра, — повторил Верди. — Мать Агнесса проводит тебя. Для тебя подготовлена отдельная палатка. С магическим замком, который запирается изнутри. — он помолчал, подбирая слова: — Выспись. Поешь как следует. Утром поговорим.

Замок. Изнутри. Элеонора посмотрела на пластину в кулаке. Потом на хлеб и сыр. Потом на Верди, который уже отвернулся к карте и водил по ней пальцем, бормоча что-то про маршрут.

Она не заплакала. Она не могла заплакать — потому что если начнёт, то не остановится, а она не будет плакать при них, ни при ком не будет. Но что-то внутри сдвинулось. Маленькая трещина в стене, крохотная, почти незаметная.