Слово вышло странным. Она редко его говорила. Кому — спасибо? Тем, кого она убивала? Мрачному Кормчему, который выбрасывал её обратно? Она попробовала вспомнить, когда говорила его в последний раз. Не вспомнила.

— Да ну, какое спасибо, — махнула рукой Влада. — Дело-то на две затяжки. Ты лучше поешь как следует, бледная вон, как полотно. Вечером муж вернётся, может, зайца принесёт. Оставайся на ночь, а? Утром дальше пойдёшь, на свежую голову. Одной-то по дорогам нынче — страсть. Подожди пока купцы по дороге пойдут, с караваном торговым да с охраной какой-никакой… али вон с наемниками, что с красными киверами. Они наглые и бесстыжие, но девок не забижают, могут конечно там непристойности предлагать, но рукам волю не дают.

— Красные кивера?

— «Алые Клинки» вроде… вечно в красном и всегда пьяные и песни горланят. — откликается Влада: — завтра обязательно кто-нибудь по дороге пройдет, тракт-то оживленный, Серебряный Город рядом. Вот с ними и пойдешь, все безопаснее.

Беатриче посмотрела на неё. Влада стояла у стола, убирая иглу в деревянную коробочку. Обычная женщина. Немолодая, нестарая. Муж в лесу, сын во дворе. Война под боком, мяса нет два месяца. И она зовёт незнакомку, у которой ножи на столе и кровь на рубашке — переночевать. Кормит хлебом, когда самой есть нечего. Чинит чужую перевязь, которая явно не для вышивания предназначена.

Зачем? Какая ей от этого выгода?

— Зачем ты мне помогаешь? — спросила Беатриче.

Влада посмотрела на неё так, будто вопрос был на чужом языке.

— Как зачем? Ты ж одна, доченька. Негоже одной-то.

Негоже одной. Беатриче повертела эти слова в голове, как вертела глаз на ладони — так же внимательно, так же непонимающе. Негоже. Значит — неправильно. Значит — быть одной неправильно. Люди так считают. Люди помогают друг другу, потому что… потому что негоже одной.

— Я останусь, — сказала она. — На одну ночь.

Влада улыбнулась, и морщинки разбежались от глаз к вискам — мелкие, тёплые.

Вечером пришёл муж. Зайца не принёс — принёс двух рябчиков и пучок черемши. Был невысокий, жилистый, молчаливый. Посмотрел на Беатриче, на ножи на столе, на жену. Влада сказала что-то ему тихо, у печи. Он кивнул.

Ужинали вчетвером. Рябчики, каша, хлеб. Сын ел жадно, быстро, наклонившись над миской. Муж — молча, основательно. Влада подкладывала всем и не ела сама, пока не убедилась, что остальные сыты.

Беатриче ела медленно. Рябчик был жёсткий, пересоленный, черемша горчила. Но это было… она опять не нашла слова. Не вкусно. Вкус она различала плохо, ещё одна странность, о которой старалась не думать. Это было — правильно, может быть. Сидеть за столом, где четверо, и есть из общей миски, и слышать, как потрескивает лучина, как муж говорит Владе что-то про ручей и ловушки, как сын тихо смеётся.

— Ты идёшь куда? — спросил муж. Первые слова, обращённые к ней за вечер.

— На юго-запад. Ищу человека.

— Мужа? — спросила Влада.

Беатриче подумала.

— Нет, — сказала она. — Не мужа. Того, кто мне должен. — Потом подумала ещё. — Он научил меня всему. А потом… потом оставил совсем одну.

Влада и её муж переглянулись. На их лицах промелькнуло что-то — понимание, жалость, может быть. Они решили, что знают эту историю. Девушка, которую бросил мужчина, старая история с грустным концом.

Спать её уложили на лавке у печи, накрыли овчиной. Лавка была жёсткая, овчина пахла дымом и собакой, хотя собаки в доме не было. Беатриче лежала на спине, глядя в потолок, где по тёмным балкам висели пучки сушёных трав.

Тихо. В доме — дыхание спящих.

Она подумала о Владе. О том, как та сказала «негоже одной». О том, как шила — стежок к стежку, не торопясь. О том, как подкладывала всем и не ела сама. Зачем? Она же голодная. Зачем отдавать еду другим, когда самой не хватает? Это странно и неправильно. Она — незнакомка, следовательно — опасность. Влада видела ее метательные ножи, видела пятна крови на перевязи… она видела, что Беатриче не ранена. Она понимала, что кровь на перевязи — не ее кровь. И все равно пригласила ее в дом. Глупая.

Она повертела нож между пальцами, привычка старой Беатриче, уже въевшаяся в кровь. Глупая, подумала она, глупая крестьянка Влада… я могла бы убить ее. И ее и мужа, и сына. У них такие красивые глаза… сам по себе ее муж ничем не примечательный, но когда он смотрел на свою жену его глаза словно преображались, начинали сиять…

Вот, наверное, почему Беатриче собирала глаза, подумала она, чтобы запомнить это сияние… правда как только ты их вырежешь они тут же становятся склизкими и тусклыми комками плоти.

Негоже одной, подумала она, вот еще глупости. Ей и одной прекрасно. Ей никто не нужен. Только ответы. И ее месть.

Она прижала к груди свою перевязь и заснула.

Глава 12

— Девка — огонь! Обязательно женись! Рука твердая, удар поставленный, девятерых накоротке в ножи взяла! Да у меня в роте не каждый так может, далеко не каждый… а чего там! — Рудольф машет рукой: — Густав, старая перечница! Ты бы так смог, а? Девятерых накоротке…

— Так — не смог бы. — отвечает Густав, придерживая своего коня, чтобы поравняться с ними на дороге: — девятерых можно уработать но по-тихому. Она же первых двух тихо сняла, а потом устроила… совсем ничего не боится твоя девушка, Лео.

— Она не моя девушка. — твердо заявляет Лео: — она вообще… не знаю, что такое. Чудовище из ночных снов наверное… Дитя из пророчества, все что угодно.

— Понимаю. — Рудольф закручивает свои усы вверх: — у меня одна такая тоже как-то была. Тоже чудовище из снов и на вид как дитя совсем, но в постели такие штуки вытворяла! — он заерзал в седле и причмокнул губами: — эх! А потом ее отец приехал и забрал домой, дескать совсем дочурка от рук отбилась в столице… и с чего он это взял?

— Если бы моя дочка с тобой связалась я бы тоже забеспокоился. — отмечает Густав.

— Точно. — кивает Лео: — вот и признаки морального разложения.

— Ха! Не понимаете вы душу кавалериста! — лейтенант подбоченился, сидя в седле: — эй, Ференц! Ференц, куда ты подевался⁈ Чего отстаешь?

— Я здесь, герр лейтенант. — рядом появляется Ференц на своей гнедой кобыле.

— Ференц, дружище, а расскажи мне про своих девок, а?

— Опять вы начинаете, герр лейтенант… — Ференц смотрит на Рудольфа с легким укором: — какие еще девки? Я в семинарии вырос.

— Надо тебе девку хорошую купить. Как в городе будем, так обязательно найду тебе кого-нибудь, а то ты от своего усердия так скоро лопнешь. — говорит Рудольф.

— Отстань ты от парня, — советует Густав: — единственный нормальный десятник у тебя под началом. Не то что этот Генрих, который все в кости проиграл и пропил…

— Ну положим Генрих не так уж и плох. — отзывается лейтенант: — он не пропил коня и саблю, а это самое важное для кавалериста. И… — он вздыхает и поворачивается к Лео: — в общем ты меня понимаешь, малыш. Забирай свою дейну, свои телеги и проваливай к черту с постоялого двора от греха подальше. Я даже вопросов задавать не буду… — он передергивает плечами: — чертова война. Вот так порой приходится встречаться со старыми приятелями… по разные стороны… — он не заканчивает.

Лео молчит, понимая. С таким цепким и наблюдательным десятником как Ференц у Рудольфа не оставалось шансов не заметить все нестыковки и детали. Телеги с ранеными, причем не просто больными или там покалеченными во время работ в поле или на стройке, а именно с боевыми ранениями, колотые, резанные раны и конечно же ожоги от огня. Ожоги на руках Кристины, то, что она — боевой маг. То, что остальные в его компании — переодетые солдаты.

Так что Рудольф все понимает. Но делает вид что не замечает. Потому что если он заметит, то ему придется исполнять свой долг, задерживать их и… что там с лазутчиками делают по законам военного времени? Правильно — подвешивают за шею на том самом дубе у таверны. Один такой неудачник там уже висит, вместе с мародером и бывшим хозяином этой самой таверны. Возможно, Кристину и не повесили бы, она все-таки маг, да еще и из благородных, а боевые маги на дороге не валяются, так что ее бы в плен взяли и либо выкуп с семьи потребовали, либо на службу завербовали бы… а чего? Маги ценные специалисты, какая разница за какую сторону людей жечь? В любом случае вряд ли благородная дейна Кристина фон Райзен висела бы на дубе вместе с Лео, Йоханом, Лудо и остальными из десятка… но то, что их бы подвесили — в это он не сомневался. Кому интересны простые солдаты, тем более пойманные переодетыми?