— Хм? — вспыхивает огонек и он — морщится от яркого света. Она — разглядывает его, наклоняя голову набок, смотрит внимательно. Он — сглатывает, понимая, что переигрывает.

— Ты опять меня обманываешь, малыш Лео… — ее голос шелестит как змея в опавших листьях: — но где? Как ты меня обманываешь? Что ты пытаешься утаить?

— Дура… — раздается глухой голос и единственный оставшийся глаз Квестора — загорается яростным огнем: — идиотка. А еще Истинное Дитя… неужели ты не видишь очевидного? Он же отвлекает тебя!

— Вот как? — она поворачивает голову: — говори, одноглазый Квестор.

— Он уже мертв внутри. Он — смирился. Все что у него осталось — это его гордость и люди, которые были ему близки. Магистр Элеонора Шварц — вот ключ к его страху.

— … это неправда. — говорит он, чувствуя, как в душу прокрадывается леденящий холод.

— Посмотри ему в глаза сейчас Истинное Дитя. Узри его страх — настоящий страх.

— Хм? — блестящие глаза Беатриче обратились к нему, факел был поднесен ближе, он зажмурился. Она силой открыла ему глаза, надавив на веки и некоторое время смотрела в них. Потом — убрала факел в сторону и выпрямилась.

— В деле пытки тебе еше многому нужно учиться… — прохрипел Квестор с земли: — ты думаешь, что ты чудовище? Ха! Вырезать мне глаз… я готов пожертвовать всем! А он — он и не боится тебя вовсе! Он разыгрывает страх, обманывает тебя! И что? Ты не смогла напугать даже двоих людей, Гримани! Хочешь — я научу тебя?

Короткая пауза. Сомнение в тишине. Потом — глухой удар лопаты, но не о землю.

— Нам надо поговорить наедине, Леонард Штилл. — говорит она мягко, поднимая лопату и осматривая ее металлическую часть, испачканную чем-то темным: — пусть Квестор помолчит… пока.

— Я готов говорить. — отвечает он: — все что угодно…

— Да, я это уже слышала. Все что угодно, но не закапывай меня. Ответь — ты и правда боишься, что я тебя закопаю… — она смотрит ему в глаза и прежде, чем он успевает открыть рот и сказать, что боится до безумия — кивает и тут же задает ему следующий вопрос.

— Ты боишься смерти? Боли? Одиночества? Предательства? Тебе дорога эта Элеонора? Ты знаешь куда она ушла? — она снова кивает. Лео сглатывает, мурашки ползут у него по спине он понимает, что она каким-то образом получает ответы на свои вопросы, просто глядя ему в глаза! Он отворачивается и зажмуривает глаза, но она хватает его за подбородок и подносит кончик ножа к уголку глаза.

— Отрежу веки, так и знай, — говорит она сухим голосом, в котором нет угрозы, только обещание.

— Я ничего не знаю… — он все равно пытается закрыть глаза, но она уже отпускает его и выпрямляется.

— Ай да Квестор. — слышит он ее голос где-то высоко над собой: — а ведь он прав. Ты не боишься умереть, малыш Лео. Ты маскируешь один страх другим. Значит нужно найти эту Элеонору… и убить ее. Я так и не увидела, красивые ли у нее глаза…

— Некрасивые. И… делай как знаешь, мне все равно, она мне никто. Можешь пойти еще вон ту деревню вырезать, психопатка чертова! Там есть девушка что мне улыбнулась и мужик, который помог упряжь подтянуть, убивай всех. Тебе же заняться нечем!

— Наконец. — он видит, как по ее лицу скользит улыбка: — наконец я достучалась до тебя, Леонард. Но наша беседа только началась… и раз уж ты не так боишься погребения, пожалуй, нам пора в путь. Она ведь не могла далеко уйти, не так ли?

Влада проснулась от того, что заблеяла коза. Не так, как блеет обычно — требовательно и нудно, когда хочет есть или когда забыли подоить. Другим голосом. Тонким, захлёбывающимся, каким блеют только когда чуют волка или когда приближается забойщик с наточенным ножом. Влада натянула одеяло до подбородка и прислушалась. Рядом сопел Яник, младший — он спал крепко, его и гром не разбудит. Мужа не было — Богуш ушёл в лес ещё засветло, обещал вернуться к утру с куропатками, если повезёт — с фазаном. Он всегда так говорил: «если повезёт — с фазаном», а потом приносил двух-трёх тощих дроздов и делал вид, что так и задумано. Она любила его за это. За то, что не жалуется на тяжкую долю, что столько «дармоедов» дома. За то, что возвращается.

Коза замолчала. Резко, как обрезало. Влада лежала в темноте, слушая тишину. Тишина была неправильная. Обычно ночью слышно многое — сверчков за стеной, далёкий лай собак на хуторе, иногда сову, иногда ветер в яблонях. Сейчас не было ничего. Вообще ничего. Как будто кто-то взял и вырезал все звуки из мира, оставив только стук её сердца и сопение Яника.

Богуш в лесу, подумала она. В том самом лесу, пошел на ночь глядя… не вернулся вовремя. Конечно, порой он ночевал так в лесу, угодья барона слишком велики чтобы за день обойти, но все же… все же…

Она встала. Босые ноги коснулись холодного, земляного пола. Нашарила на лавке юбку, накинула на плечи шаль. Подошла к окну.

Окно у них маленькое, в две ладони, затянутое бычьим пузырём — стекло им не по карману. Через пузырь ничего не разглядишь, только свет и тень. Света не было.

Она толкнула дверь и вышла на крыльцо, взглянула на небо и замерла. Половина неба была обычной — россыпь белых точек, тонкий серп месяца, кудрявые облака у горизонта. А вторая половина — та, что над Хромецким лесом, где сейчас бродил Богуш с силками и луком, — была пустой. Чёрной. Не тёмной, как бывает в безлунную ночь, а именно чёрной. Густой. Как дёготь, который Богуш варит осенью для крыши.

Влада стояла на крыльце и смотрела. Не понимала, что видит. Но ей было страшно — так страшно, как не, бывало, с тех пор как Яник упал в колодец, и она думала, что всё. Тот же холод под рёбрами, то же оцепенение, когда ноги примерзают к полу и невозможно ни шагнуть, ни крикнуть.

Чернота двигалась. Медленно, но заметно. Она расползалась, пожирая звёзды одну за другой, как чернильное пятно на мокрой бумаге. Вот погасла одна, яркая, та что над верхушкой старого дуба — Влада всегда засыпала, глядя на неё через щель в ставне. Потом ещё две. Потом — целая горсть, разом.

Богуш, подумала она. Богуш там, в этой темноте. Где-то на краю деревни завыла собака. Длинно, тоскливо, заходясь в вое как девка на похоронах миленка. К ней присоединилась вторая. Третья. Через минуту выли все собаки в деревне, все разом, и от этого воя у Влады поднялись волосы на руках и по спине пробежал холод — мокрый, липкий, тот что забирается под кожу и не уходит.

Хлопнула дверь у соседей. Старый Кнехт вышел на крыльцо в исподнем, с фонарём в руке. Увидел небо. Фонарь дрогнул.

— Пресвятая Триада… — сказал он. Голос был сиплый, сонный. Потом — другим голосом, трезвым и плоским: — Влада. Буди детей. Всех буди и уходите. На Воловицу, а потом в город…

— А… козы как же? — спросила она спросонок, не понимая, чего он от нее хочет.

— Какие к демону козы, — откликнулся старик с крыльца, не сводя взгляда с темноты на небе: — бросай все… Богуш где?

— Там… — у нее в горле застыл комок, но она заставила себя кивнуть в сторону темноты. — Что это? С ним все в порядке будет?

Кнехт не ответил. Он смотрел на черноту над лесом и губы у него шевелились — молился. Старый Кнехт, который никогда не ходил в церковь и говорил, что Триада для дураков и бездельников, — молился.

Тогда она побежала в дом. Схватила Яника, тёплого, сонного, он захныкал и уткнулся ей в шею. Закутала его в одеяло. Нашла кошелек, тот самый в который они откладывали сбережения, по грошику, старшей на приданное, да младшему на одежду… целых двенадцать серебряных с профилем Старого Короля на них. А еще — расческу, ту самую что ей Богуш подарил, из черепаховой кости с серебряной инкрустацией… самая дорогая вещь у них в доме.

Одной рукой прижала к себе сына и кошелек, другой — нашарила на полке нож, тот самый, которым Богуш разделывал дичь. Не знала, зачем берёт нож. Против черноты, пожирающей звёзды, нож бесполезен. Но рука сама нашла рукоять… хоть что-то.

Она выбежала обратно на крыльцо. Деревня просыпалась — хлопали двери, мелькали огоньки фонарей и свечей, кто-то кричал, кто-то плакал. Выла собака. Мычала корова у Пшеничных. Где-то плакал ребенок.