— Значит всё же так.

— С поправкой на упрощение — да. — согласился искин.

— Ладно, другой вопрос, на счёт крови. С твоих слов получается что моя кровь это код, который перезаписывает повреждённые участки. Так?

— С поправкой на упрощение, да. — повторилась голограмма.

— Но здесь, в твоих системах, моя кровь работает как ключ или как опознавательный знак? Пропуск? Это одно и то же?

Искин замер на две секунды. Потом ответил.

— Запрос на стыке нескольких дисциплин. Точный ответ может быть вами не понят, но я отвечу.

— Да уж попробуй…

— Ваша кровь содержит уникальную генетическую последовательность, распознаваемую системой как маркер администратора. Одновременно эта же последовательность, будучи введённой в организм другого существа, запускает каскад репаративных процессов на клеточном уровне. Она действительно перезаписывает повреждённый генетический материал, внося изменения в саму структуру матрицы.

Получилось действительно сложно, поэтому я попросил:

— А если по-простому? Так чтобы без этих умных слов?

— Принял. — кивнуло лицо. — Ваш генетический код это одновременно активатор для доступа и инструмент восстановления. Двойная функция, заложенная при вашем создании. — отчеканил искин, повыбрасывав излишнюю терминологию.

— При создании? — тут я снова напрягся, не нравилось мне это определение.

— Извините. Ошибка формулировки. Не создании, при вашем определении администратором.

— А разница?

Искин снова замер. На этот раз пауза была дольше.

— Данные о процедуре определения отсутствуют. Я фиксирую факт: вы являетесь носителем административного генокода. Как именно вы его получили — неизвестно. Возможно, он был унаследован, или, что более вероятно, приобретён в результате определенного взаимодействия с системой.

Перед глазами встали те, кому я вводил свою кровь. Некоторые ожили или выздоровели, получив сверхспособности, некоторые не очнулись вовсе, либо очнулись, но сошли с ума.

— Почему моя кровь работает не на всех? Одни оживают и становятся лучше чем были. Другие не просыпаются, или превращаются в безумцев. В чём причина?

Искин моргнул.

— Всё дело в совместимости. Ваш генетический код это очень сложная структура, содержащая определенные инструкции для клеточной репарации, которые, как бы точны они не были, принять способен далеко не каждый организм. Это нечто вроде пересадки органа. Попался генетически близкий к донору реципиент, тогда трансплантат приживается. Если не попался — начинается отторжение.

— И что определяет близость?

— Здесь несколько критериев. Первый, и самый главный, исходная генетическая совместимость. Те люди чей генотип близок к вашему, переносят процедуру гораздо легче. Второй критерий, состояние организма на момент введения крови. Чем тяжелее повреждения объекта, тем выше риск, что репаративные процессы выйдут из-под контроля. Третий критерий это психологическая устойчивость. Ведь перезапись затрагивает не только тело, но и мозг, его нейронные связи. Сознание реципиента может не справиться с изменениями, точнее с их обилием и скоростью воздействия.

— То есть те, кто сошёл с ума, — их мозг просто не выдержал?

— Верно. Нейронные сети мозга этих реципиентов перестраивались быстрее, чем психика успевала адаптироваться. Это как попытаться установить новую операционную систему на работающий компьютер без перезагрузки. Часть данных в итоге будет утеряна, другая часть искажена. В результате получим нестабильность, сбои, а в худшем случае образуется полный коллапс личности.

— А те, кто не очнулся?

— В этом случае код полностью отвергнут организмом. Его иммунная система восприняла вмешательство как угрозу и уничтожила её раньше, чем началось восстановление, репарация.

— Но подожди, а если кровь вводилась уже мертвому? У трупа-то какая может быть иммунная система?

— На генном уровне нет разницы, живой организм, или уже не функционирующий, код ДНК не меняется.

Я потёр подбородок. Информация становилась все более противоречивой.

— Ясно, а те кто выжил и стал сильнее, они теперь тоже «администраторы»? Или «инструменты»?

— Измененные с помощью вашего ДНК получили фрагмент административного кода, но администраторами не стали. Система не наделяет их правами доступа на основании лишь схожего генотипа.

— Значит инструменты?

— Нет, инструментами назвать их тоже нельзя.

— Тогда что?

— Скорее побочный продукт вашего вмешательства, ведь фрагмент кода продолжает работать в их организмах, усиливая физические и когнитивные способности.

Ну вот, хоть что-то позитивное. — мельком подумал я, — Выходит что те кому посчастливилось ожить в нормальном виде, свободные от обязательств перед неведомой системой сверхлюди.

— Им это чем-то грозит?

— При отсутствии осложнений, ничем. Они проживут дольше обычного человека, будут меньше болеть, возможно смогут самостоятельно восстанавливать утраченную функциональность. Скорее всего у них проявится какая-то необычная для вашего вида способность, или особенность. Но если их организм когда-либо начнёт отторгать код, последствия могут быть фатальными.

— Что именно произойдёт?

— Организм отторгнет административный код, но это не станет концом его существования, и не приведет к биологической смерти. Разрушится сама личность на уровне базовых алгоритмов. Погасятся все эмоции, все привязанности. Полностью отключатся моральные ограничения. Другое же: оценка выгоды, анализ угрозы, оптимизация ресурсов — возведётся в абсолют. Особь превратится в автомат, действующий рационально в 99% случаев. У него больше не будет сострадания, не будет любви, сотрется чувство долга. В таком состоянии особь либо умрет физически из-за отказа жизненно важных органов, лишённых привычной нейрорегуляции, либо продолжает существовать как некий субъект, полностью лишённый человечности.

Выслушав ответ, я подумал что кажется знал одного такого «бракованного», это был Клаус. Хотя с другой стороны, если хотя бы часть того что он мне рассказывал, правда, у него были причины вести себя так и без системных сбоев в башке.

— Ладно. Теперь о главном, — стараясь сосредоточиться, продолжил я. — Мне сказали, что надо найти заразу и изолировать или уничтожить. Что такое «зараза» с точки зрения системы?

— Любой фактор, угрожающий выполнению миссии ковчега.

— И что сейчас угрожает миссии?

— Неконтролируемые выбросы энергии — раз. Нестабильность порталов — два. Разгерметизация жилых палуб — три. Деградация центрального процессора — четыре. Повреждение базы данных — пять. Утрата контроля над частью дронов — шесть.

Когда он снова сказал про разгерметизацию, меня словно что-то кольнуло.

— Погоди. Ты сказал — разгерметизация жилых палуб. Что ты называешь палубами?

— В вашем понимании это параллельные реальности.

Я замер, соображая.

— В каком смысле?

— Ковчег был спроектирован как многомерная структура. Каждая его палуба изначально являлась отдельным изолированным измерением, в котором хранился генетический материал определённой цивилизации. После аварии и повреждения центрального процессора, ковчег стал интерпретировать параллельные миры системы в которой оказался как собственные палубы. Из-за поломки у него стерлась грань между внешним и внутренним.

— То есть, когда ты говоришь «разгерметизация палуб», ты имеешь в виду…

— Именно. Пробои между мирами. Появляющиеся хаотично и бесконтрольно аномалии. Для системы это выглядит как пробоина в корпусе корабля.

Услышанное настолько стало для меня откровением, что я даже не сразу смог уложить это в голове, оно не помещалось, было слишком чужеродным, неправильным.

— Значит, аномалии для ковчега, это просто дыры в обшивке?

— Так точно. Но с одним уточнением.

— Каким?

— Ковчег повреждён, и его алгоритмы искажёны. Из всех подключённых реальностей сохранившей «плавучесть» он считает только одну. Все остальные миры воспринимаются им как аварийные, разгерметизированные палубы, подлежащие эвакуации. Поэтому он переносит генофонд именно туда, рассчитывая загерметизировать его и сделать единственным уцелевшим отсеком.