И тут всё изменилось.

Свист. Короткий, резкий. Я не успел понять, что это, как головной танк — тот, что шёл первым — взорвался. Башня отлетела в сторону, корпус осел, объятый пламенем.

— Что за… — начал Коля.

Второй танк. Такой же удар, такой же взрыв. Башня кувыркнулась, упала на землю.

— Противотанковые комплексы! — заорал кто-то. — Уходи!

Коля вдавил газ, мы вылетели за пролом. Я высунулся, глядя назад.

Третий танк замер, пытаясь развернуться. Из-за угла больницы вылетела ракета, ударила в башню. Вспышка, дым, осколки. Четвёртый взорвался, не успев выстрелить.

Пятый успел. Я видел, как его орудие дёрнулось, как снаряд ушёл в сторону больницы, разнёс угол здания. Но тут же новая ракета — и танк замолк навсегда.

— Олег! — крикнул я в рацию. — Олег, отвечай!

Тишина. Только шипение.

Мы вылетели на разбитую дорогу, грузовик подпрыгивал, ящики в кузове гремели. Я сжимал рацию, слушал мёртвый эфир.

— Олег, ты меня слышишь? Отвечай!

Ничего.

Коля гнал, не сбавляя скорости. За нами — второй грузовик, тоже полный. Я выглянул в окно, оглядывая позиции миномётов. Один из грузовиков был разбит — прямым попаданием, наверное. Вокруг него коптила воронка, валялись ящики с минами, тела.

А над всем этим, в сером небе, темнела маленькая точка. Дрон. Я успел заметить его, когда он скрылся за высоткой.

— Суки, — выдохнул я. — У них дрон. Нас засекли.

— Они… — начал Коля.

— Гони! — крикнул я. — Гони!

Мы влетели в ложбину, где висел портал. Грузовик зарылся в сугроб, застрял. Колёса заскрежетали по льду, зарылись глубже.

— Выходим, толкаем! — заорал я.

Мужики повыскакивали, уперлись в борт, навалились все вместе. Колёса заскрежетали, грузовик качнулся, но не поехал.

— Ещё! — крикнул я. — Разом!

Навалились снова. Грузовик дёрнулся, вылез из сугроба и покатился к порталу.

Следом — второй. Я видел, как он застрял в том же сугробе, как бойцы выскочили, толкали, матерились. Потом он вырвался, рванул к порталу — и исчез.

Я остался один.

Портал висел, дрожал, пропуская сквозь себя серый свет степи. Я сжимал рацию, слушал шипение. Тишина.

Со стороны базы доносилась стрельба, редкая, короткая. Добивали. Я смотрел туда, откуда должны были прийти наши. Минута. Другая. Третья.

Из-за угла высотки выбежали двое. Я узнал их — снайперы. Они бежали, пригибаясь, оглядываясь.

И тут из-за того же здания вынырнул бронетранспортёр. Серый, с открытым люком, пулемёт на турели дал очередь. Короткую, сухую. Оба упали, не добежав до портала шагов тридцать.

Всё. Больше никто не придёт.

Я шагнул в портал.

Генератор тарахтел — ровно, надсадно, будто вот-вот захлебнется. Прибор на капоте пикапа мигал зелёным, отбрасывая на лицо мерцающие блики. Грузовики с лекарствами выкатились на дорогу и замерли там с работающими двигателями, глухо урча на холостых. Солнце поднималось из-за крыш, резало глаза, разгоняло предрассветную мглу.

Люди ждали. Кто-то курил, прикрывая огонёк ладонью. Кто-то стоял, глядя на портал, — не двигаясь, не отводя взгляда.

Я подошёл к прибору, нажал кнопку отключения. Марево дрогнуло, схлопнулось, исчезло — будто его и не было. Всё. Пускать чужаков в свой дом я не собирался.

И только теперь, когда рассвет разлился по двору, я увидел то, на что в темноте не обращал внимания. Весь огород перепахан гусеницами танков. Глубокие колеи уходили к сломанному забору, к проёму, через который утром уходила колонна. Картофельная ботва, ещё вчера зелёная, превратилась в грязное месиво. Земля, спрессованная в жёсткие плиты, чернела, лоснилась на солнце.

Появился Твердохлебов. Подошёл, остановился рядом, хрустнув гравием под сапогами. Посмотрел на пустое место, где только что висел портал, потом на меня, потом на огород. Молчал.

— Это всё? — спросил он.

Я кивнул.

— Привезли?

Я снова кивнул.

— Олег?

Я пожал плечами.

Он больше ничего не спрашивал. Стоял рядом, смотрел, как я сворачиваю провода — виток за витком, — отключаю генератор, убираю прибор в кейс. Потом, когда я закончил, положил руку мне на плечо, сжал.

Ушёл. Сапоги заскрипели по земле, потом стихли.

Остальные тоже разошлись. Грузовики укатили к госпиталю, оставляя за собой сизые выхлопы. Люди, что ждали у портала, потянулись следом — кто-то молча, кто-то переговариваясь вполголоса.

Солнце поднялось выше, светило в глаза, но грело слабо. Я сидел на крыльце, смотрел на перепаханный огород, на сломанный забор, на глубокие колеи, уходящие в проём, где ещё недавно висел портал. Пять танков ушли. Ни один не вернулся.

Я стал считать. Цифры в голове не складывались, прыгали, путались, но я заставил себя.

Пять экипажей. В каждом — по четыре человека, а то и пять. Двадцать пять танкистов. Все знали, куда идут. Все согласились. И ни один не вернулся.

Миномётчики. Два грузовика, пять расчётов. Я не знал точно, сколько их было. Много. Человек пятнадцать, наверное. Все станичники. Те, кто держал периметр, кто воевал и выжил.

Снайперы. Десять человек. Зимин и его ребята. По словам Твердохлебова, самые лучшие стрелки. Все остались там.

Пехота. Двадцать человек во втором грузовике. Тоже не все вернулись. Сколько их полегло на складе, сколько — при отходе? Пять? Десять? Я не знал. Не считал.

Всего из тех, кто заходил в портал, вышла максимум пятая часть.

Я смотрел на сломанный забор и думал. Лекарства теперь есть. Радиопротекторы, антибиотики, обезболивающие. Бинты, жгуты, ампулы. Этого добра хватит на сотни, может, на тысячи человек. Облучённые выживут. Те, кто лежал в палатках за рекой, кто уже прощался с жизнью — теперь встанут. Я знал это. Понимал головой.

Но легче не становилось.

Что я скажу Ольге? — думал я. Как мне смотреть ей в глаза? Что сказать? Что он не вернулся? Что я его бросил? Что я выскочил из портала, а он остался там?

Я достал сигарету из новой пачки — той, которую обещал Олегу. Закурил. Дым уходил в светлое небо, таял, растворялся.

Тишина. Мертвая, пустая тишина. И только стрелки на наручных часах — тик-так… тик-так…

Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Я бросил её, прикурил новую. Рука дрогнула — спичка сломалась. Со второй прикурил.

В голове было пусто. Не то чтобы мысли кончились — они даже не начинались. Ни планов, ни идей, ни даже простого «что делать дальше». Только тяжесть во всём теле и тупая, ноющая пустота где-то в груди.

Солнце поднималось всё выше. Степь за двором светлела, теряла серость, но тепла не прибавлялось. Или я его не чувствовал.

Просидел я так, наверное, долго. Может, час. Может, два. Молча, глядя на сломанный забор, на гусеничные колеи, на раздавленную картошку, которая уже никогда не вырастет. Потом всё же поднялся. Ноги затекли, тело не слушалось, но я заставил себя встать, спуститься с крыльца, пройти через проём в сломанном заборе. Шёл медленно, сам не зная куда. Но ноги понесли к госпиталю.

Там всё кипело. У крыльца толпились люди, сёстры выбегали, вбегали, хлопали дверями. В коридорах не протолкнуться — носилки, капельницы, раненые, больные. Кто-то стонал, кто-то звал маму, кто-то молча смотрел в потолок.

Я прошёл в сестринскую — Ани не было.

— Аня где? — спросил я у первой попавшейся сестры.

— В третьей, — бросила она на ходу, даже не затормозив. — Операция.

Я кивнул. Постоял, глядя на суету, на людей, которые спешили, спасали, вытаскивали с того света. Лекарства работали. Всё было не зря. Но легче не становилось.

Выйдя на крыльцо, я осмотрелся, сел на камень, на котором последнее время сидел Олег, «карауля» сына. Камень был холодный, шершавый, в рытвинах. Я провёл по нему рукой, будто надеясь почувствовать что-то, что осталось от друга. Ничего. Только холод.

И тут на крыльцо вышла Ольга. Я её сначала не узнал — она вся была чёрная, серая, будто выгоревшая изнутри. Лицо белое, глаза пустые, губы трясутся. Стояла сгорбившись, смотрела куда-то в пустоту. Не плакала. Не кричала. Просто стояла, и от этого было ещё страшнее.