Я замер. Внутри всё сжалось. Я помнил бешеного немца — как он рвался с цепи, как рычал, как кидался на нас. Помнил «овоща» — пустые глаза, слюни, беззвучный рот. Что, если сейчас повторится? Что, если этот старик, который учил меня летать, сейчас вскочит и бросится на нас?

Я сделал шаг назад. Неосознанно, просто тело среагировало быстрее, чем голова.

Дядя Саша шевельнул губами. Сглотнул. Ещё раз. Потом сказал — хрипло, с кашлем, но голос его, его:

— Чё это вы так вылупились? Будто покойника увидели.

Леонид засмеялся. Коротко, хрипло, но засмеялся. Аня закрыла лицо руками, плечи её тряслись. Я стоял, смотрел на дядю Сашу, и внутри меня что-то оттаяло.

— Ты как, старый? — спросил я.

— А чё мне сделается? — он попытался приподняться, но Аня мягко, но настойчиво уложила обратно.

— Лежите, — сказала она. — Не вставайте. Я сейчас, принесу воды, поесть.

Она вышла. Леонид кряхтя поднялся с табурета.

— Я пойду, — сказал он. — Дел полно.

Он посмотрел на дядю Сашу, потом на меня. Кивнул. Вышел, прикрыв дверь.

Я остался один со стариком. Он смотрел в потолок. Потом сказал:

— Угробил я ласточку свою… Не уберег.

Я сел на табурет, который освободил Леонид.

— Плюнь, — сказал я. — Главное, сам живой.

Он молчал.

— Сколько лет с ней, — сказал он тихо. — И вот…

— Дядь Саш, — перебил я. — Самолётов много. Починим, найдём, построим. Не заморачивайся.

Он не ответил. Потом вдруг приподнялся на локтях. Аня велела лежать, но он не слушал — сел, свесив ноги с кушетки. Сидел, держался за край, смотрел на свои руки. Поднёс к лицу, повернул, разглядывал.

Я тоже посмотрел. И замер.

Когда его тащили сюда, руки были старые. В пигментных пятнах, с набухшими венами, с узловатыми пальцами. Руки дряхлого старика. Сейчас пятен не было. Вообще. Кожа гладкая, чистая. Вены не выступали. Пальцы ровные, сильные. Это были не руки молодого парня — нет, морщины остались, и кожа всё ещё тонкая, старческая. Но это и не те руки, которые я видел час назад.

Дядя Саша сжал и разжал пальцы. Смотрел на них, будто видел впервые.

— Чудно, — сказал он. — Легко так. И тепло. А то всё зяб…

Он замолчал. Поднял голову, посмотрел на меня. В глазах — удивление, растерянность, что-то ещё, чего я не мог разобрать.

— Жрать хочу, — сказал он. — Спасу нет. И… — он замер, посмотрел в сторону, будто стеснялся. Кашлянул в кулак. — Не поверишь… бабу хочу.

Я не знал, что на это ответить. Смешно? Странно? Правильно? В голове мелькнул бешеный немец, который рвался с цепи. «Овощ», который пускал слюни. А этот — говорит, что хочет есть и хочет женщину. Самый человеческий набор желаний, какой только можно придумать.

— Это хорошо, — сказал я. — Значит, жив.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на свои руки, снова сжал пальцы.

— Жив, — повторил он. — Видать, правда жив.

В дверь заглянула Аня. В руках — кружка с водой, тарелка с кашей. Увидела, что дядя Саша сидит, хотела что-то сказать, но я покачал головой.

— Ничего, — сказал я. — Пусть сидит.

Аня поставила кружку и тарелку на тумбочку, села рядом. Дядя Саша взял ложку, ел. Медленно, с усилием, но ел. И я смотрел на него и думал: живой. Настоящий. Со всеми своими странностями, желаниями, тоской по самолёту и этой внезапной, нелепой мужской потребностью. Значит, всё правильно. Значит, сработало.

Я смотрел на него и заметил, как он украдкой поглядывает на Аню. Быстро, краем глаза — туда, обратно в тарелку. Потом снова. Я молчал, но он, видимо, почувствовал мой взгляд. Поднял голову, встретился со мной глазами — и покраснел. Прямо на глазах розовели щёки, будто пацан, которого поймали на чём-то неприличном.

— Ты иди, — сказал я Ане. — Принеси ещё поесть. И желательно мяса побольше.

Аня кивнула, вышла. Дядя Саша проводил её взглядом, потом снова уткнулся в тарелку. Сосредоточенно, старательно жевал. Я сидел рядом, смотрел на него.

Он менялся. Прямо на глазах. Щёки, которые ещё недавно были впалыми, серыми, теперь округлились, налились румянцем. Кожа на лице разгладилась — не до юношеской гладкости, нет, но глубокие морщины стали мельче, будто кто-то провёл по ним тёплым утюгом. Плечи расправились. Он сидел уже не согнувшись, а прямо, и даже дышал иначе — полной грудью, без того надрывного свиста, который я слышал последние годы общения с ним.

Дядя Саша уже не был умирающей развалиной, которую привезли на пикапе. Это был нормальный, серьезный пенсионер. Лет семидесяти, уверенный такой, крепенький.

— Слушай, старый, — сказал я. — Сейчас мы тебя вынесем и увезем отсюда.

Он поднял голову. Посмотрел на меня поверх тарелки.

— Я и сам прекрасно дойду.

Я покачал головой.

— Нет. Тебя утром привезли почти мёртвого. Люди видели. Что они подумают, если ты через пару часов выйдешь на своих ногах?

Дядя Саша замер. Ложка застыла в воздухе. Потом он опустил её, посмотрел на меня пристально, тяжело.

— Не понял, — сказал он. — Это как так?

Я ухмыльнулся.

— Ты сам-то что помнишь?

Он нахмурился. Взял ложку, зачерпнул кашу, жевал. Думал.

— Лечу… — сказал он медленно. — И вдруг мессер из-под облаков. Очередь, взрыв. — он замолчал, посмотрел в стену, будто разглядывал там что-то, чего я не видел. — И вот я тут.

— И всё?

— А что ещё? — он перевел взгляд на меня. — Очнулся — а вы лупитесь на меня, будто приведение увидали.

Я молчал. Он жевал. Потом вдруг отставил тарелку, посмотрел на свои руки, снова сжал пальцы.

В дверь заглянула Аня. В руках — миска с мясом, хлеб, кружка с чаем. Остановилась на секунду, потом прошла, поставила еду на тумбочку.

— Молодец, — сказала она. — Ешь.

Дядя Саша посмотрел на мясо, потом на Аню, потом снова в тарелку. Покраснел. Зажевал сосредоточенно.

Я улыбнулся.

Сосредоточившись на поглощении пищи, дядя Саша тщательно пережевывал мясо, хлеб, запивал чаем. Аня сидела рядом, смотрела на него с удивлением и облегчением. Когда тарелка опустела, старик отодвинул её, выдохнул.

— Спасибо, дочка, — сказал он. — Отогрели.

Аня кивнула, собрала посуду, вышла. Я поднялся.

— Сиди, — сказал я. — Я сейчас.

Вышел на крыльцо. Пикап стоял там, где я его оставил — у крыльца, ржавый, серый, с примятой дверцей. Я завел мотор, подогнал к запасному входу. Там никого не было — сёстры разбежались по палатам, в коридоре пусто.

Дядя Саша ждал у двери. Стоял прямо, опираясь на косяк. Увидел меня, усмехнулся.

— Не борзей, старый, — сказал я. — Давай, изображай.

Он вздохнул, согнулся, оперся на меня. Я подхватил его под руку, повел к пикапу. Со стороны выглядело так, будто я тащу полуживое тело. Дядя Саша кряхтел, шаркал ногами, голова свисала на грудь. Артист, чёрт возьми.

Уложил его в кузов, накинул брезент. Сам сел за руль, развернулся. В зеркало увидел, как старик приподнял край брезента, смотрит на станицу.

Дорога до дома заняла минуты. Я остановился у сломанных ворот, вышел, помог дяде Саше спуститься. Он встал, разглядывая последствия проезда через огород тяжелых машин. Ничего не сказал. Развернулся и ушел в дом.

Я пошел за ним. Он уже сидел за столом, положив локти на столешницу.

Я сел напротив.

— Рассказывай, — сказал он.

И я рассказал.

Про то, как его нашли на берегу. Про то, как он перестал дышать. Про кровь, которую я вколол ему. Про Димку, сына Олега, который умер ночью, а теперь жив здоров. Про бешеного немца и «овоща», которые получились из тех, кому мы тоже вкололи кровь. Про четверых, которые ожили. Про того, кто напал на меня ночью.

Про прибор. Про то, как он открывает порталы. Про болотный мир, где живут дикари и где время течёт иначе. Про то, как я ходил за ними в «Пятёрочку» и в мёртвые руины. Про «болотного» деда, про то, как он приходил за медалью.

Про вылазку за лекарствами. Про пять сгоревших танков, про Олега, про дрон, про то, как мы уходили, толкая грузовики.