— Да. Из-за повреждений его действия не всегда логичны. Он не может отличить внешний мир от собственных палуб, не может отличить аварию от нормы, не может остановить процесс, который сам же запустил. Именно поэтому нужен тот кто способен принимать решения, недоступные повреждённой машине.

— Но мои полномочия урезаны.

— Да. После конфликта предыдущих администраторов система ограничила права всех последующих. Вы не можете применять оружие ковчега, не можете управлять дронами, не можете конструировать новые формы. Вам доступен только сбор информации, анализ и очень ограниченный набор команд.

— Маловато для спасения тонущего корабля.

— Не могу дать четкую оценку.

Я откинулся на спинку кресла и долго сидел, пытаясь упорядочить ту кашу, которая образовалась в голове.

Повреждённый ковчег — это не разумный корабль, который всё знает и всё может. Это искалеченная машина, которая тащит людей в Степь, потому что её алгоритм «спасения генофонда» сошёл с ума. Она не может остановиться, не может исправить ошибку, не может даже понять, что ошибается. Она задраивает переборки наугад, иногда спасая, а иногда обрекая на гибель целые реальности.

Меня же она назначила антивирусом, запустив в заражённую систему. Моя задача — найти источник заразы и изолировать его. Но из-за какого-то конфликта предыдущих админов ничего путевого я сделать не могу. Просто нечем.

— Слушай, — сказал я, открывая глаза. — А если я решу ничего не делать? Просто сяду здесь и буду наблюдать. Что тогда?

Искин замер на целых десять секунд.

— Администратор не имеет права отменить миссию. Миссия заложена на аппаратном уровне, она не может быть изменена или удалена.

Я кивнул.

— Значит, выбор такой: либо продолжать спасать людей, создавая новые пробоины, либо остановить разрушение, задраить переборки и дать выжить тем, кто остался на уцелевших палубах.

— Упрощённо — да.

— И ты не можешь сказать, какой выбор правильный?

— Я не обладаю критериями для оценки этических дилемм. Моя задача — предоставлять информацию и выполнять команды администратора в рамках протоколов.

— То есть решать придётся мне.

— Да. Из нас двоих только вы обладаете свободой воли.

Я усмехнулся.

— Свободой воли, ограниченной повреждёнными протоколами безумного корабля, который не отличает палубу от вселенной. Так?

Искин промолчал.

Я поднялся с кресла, снял шлем. Надо было все хорошенько обдумать.

Похлопав себя по карманам, достал пачку, в ней последняя сигарета. Хотел было оставить, потянуть, но смысл? Что сейчас терпеть без курева, что потом. Один фиг. Тем более охотку стешить можно и бычками, зря что-ли я их всю дорогу в карман складываю?

Прикурил, затянулся. Стал следить за уплывающим наверх дымом. Тот поднимался до уровня потолка, и просто исчезал. Никаких вентиляционных решёток, никаких щелей, никаких отверстий. А дым всё же куда-то уходил.

Примерно как в моей ситуации, когда всё не то чем кажется.

Я затянулся ещё раз, выдохнул, стараясь сконцентрировать дымный поток, но он по-прежнему не обращал на мои потуги внимания, собирался под потолком и попросту исчезал.

И вроде закурил чтобы подумать, думал никотин подтолкнет, но мозг совсем не хотел включаться. Главное что я вынес из разговора с искином, можно было сформулировать в двух предложениях. Первое: Никаких чудес нет. Второе: с вероятностью 90% мы все умрем.

Конечно было и остальное, но все оно состояло из сплошных — но, скорее всего, наверное, может быть.

Я постоял, докурил. Потушил окурок, убрал в карман, собираясь продолжить разговор с искином.

Вдруг что-то бахнуло так, что пол под ногами дрогнул. Сначала чуть, потом сильнее.

— Что за херня? — спросил я в пустоту, которая, ожидаемо, не ответила, и не имея других вариантов, снова натянул шлем на голову.

Но что-то не сработало. Забрало не опустилось, и никаких голограмм не возникло.

Я пытался мысленно вызвать карту, крутил глазами, даже щеки надул от усердия. Но ничего не происходило, шлем был глух к моим потугам.

Помучившись еще минут десять, сдался.

— Эй, — позвал я. — Ты здесь?

Тишина.

Снял шлем, повертел в руках. Нажал пальцем на забрало — оно поддалось, открылось, закрылось. Механика работала, электроника нет.

А что если не только шлем сдох, а вообще всё?

Почти запаниковав от такой мысли, я вскочил, в два движения подлетел к двери, сунул палец в выемку — дверь открылась.

Уже спокойнее вышел в коридор. Если замки живы, не так всё плохо. Проверил лифт — работает. Значит, отключился только шлем.

— И что теперь? — за неимением других собеседников, спросил я сам себя.

Вариантов как обычно не много. Либо возвращаться к мужикам, либо продолжать исследовать этого монстра. Хотелось вернуться, но что толку? Ничего полезного, такого что могло бы помочь здесь и сейчас, я не узнал. И как возвращаться? Что я скажу? Нет, новости действительно сногсшибательные, тут без сарказма, но практической пользы от них ноль. Что дальше-то делать?

Поэтому путь пока только один, продолжать исследование. Ладно хоть кое-что запомнил из того что показывал искин, всё не совсем вслепую тыкаться.

Лифт, карта, перемещение.

Двери открылись, являя мне похожий на все остальные коридор. Единственное отличие, свет тусклее.

В конце коридора — дверь. Я сунул палец в замок, укола почти не почувствовал. Дверь открылась.

Небольшое, квадратное помещение. Вдоль стен пустые стеллажи. Между ними, у дальней стены, стояло что-то похожее на банкомат. Металлический корпус, экран, и знакомое круглое углубление для пальца.

Я подошёл ближе, не раздумывая сунул палец в выемку.

Экран загорелся почти мгновенно, потом мигнул и выдал какие-то незнакомые символы. Ни букв, ни цифр — хаотично двигающиеся линии, завитки, точки, сплетающиеся в узоры.

Протянув руку, я коснулся экрана пальцем. Символ, на который я нажал, дёрнулся, сжался в точку и отъехал на задний план. Остальные перестроились, заполняя пустоту, и продолжили своё хаотичное движение.

Я ткнул ещё раз. Потом еще и еще. Символы реагировали — уворачивались, расступались, сбегали от прикосновений. Некоторые слипались, другие расползались по углам, попасть хоть в кого-то не выходило.

— Да что ж вы такие пугливые, — пробормотал я, глядя на этот трясущийся калейдоскоп, в котором не было никакой логики. Просто мельтешение бессмысленных значков, которые может что и значили, но что именно, оставалось загадкой. Я давил, гладил, даже попробовал рисовать круги — символы послушно следовали за пальцем, выстраиваясь в спирали, но стоило убрать руку, как они снова рассыпались в бестолковом порядке.

Бесцельное занятие. Так можно до второго пришествия стоять. — пришел я к выводу, опустив руку.

Вспомнил шлем. Как тот работал — без кнопок, без команд. Просто реагировал на мысли, на желания. Может, и здесь так же?

Закрыл глаза. Представил лицо искина, его голос, — ровный, лишённый эмоций. Мысленно позвал его.

Ничего.

Но я не отступал, прекрасно понимая, что некуда, «позади Москва». Возвращаться к вертолету ни с чем, не хотелось. И ждать, пока спятивший ковчег решит, что наш мир тоже пора списать в утиль, тем более.

Поэтому я так и стоял, прижимал пальцы к холодной поверхности, в попытках сосредоточиться.

До отчаяния ещё не дошло, но уже стало поднадоедать, как вдруг что-то изменилось. Будто короткий разряд тока пробежал по руке.

Экран вспыхнул. Символы пришли в движение, закружились, сложились в картинку.

Я увидел коридор. Точно такой же, как те, по которым только что бродил. По коридору шли трое.

Первого я узнал сразу, это был Клаус. В своём обычном, до всех перевоплощений, обличии.

Второй долго держался в тени, но когда вышел на свет, я не удивился. Это был другой админ — тот что надоумил Аню вколоть в мой труп кровь Володеньки.