Она произнесла это с такой драматической проникновенностью, будто лично знала всех фениксов в лицо и составляла их психологические портреты.

— Василиса, — обернулась ко мне Марта, — тебе нужно с ним мягко и ласково поговорить. Быть с ним истинной женщиной со всеми вытекающими. Авось, он и правда, тебя…

— МОЛЧА-А-АТЬ! — заорал Батискаф визгливым фальцетом и стукнул по столу лапой так, что все чашки подпрыгнули.

Его шерсть встала дыбом, хвост хлестал по воздуху, как плётка.

— Вы с ума посходили⁈ Вы слышите себя⁈ «Мягко и ласково» с пламенным нарциссом! Быть истинной женщиной с воплощённой катастрофой⁈ Да он от одной попытки погладить его по пёрышкам спалит Василису дотла вместе с «авось»! Ему не любовь нужна, ему зрителей подавай! Публика для его вечного, занудного спектакля под названием «Я — центр вселенной»!

— Батискаф, не кричи, — сказала я, потирая ухо.

Его вопль пробивался прямо в мозг.

— Может, влюблять в себя феникса и не надо, да и сомневаюсь, что я в его вкусе… — Я вспомнила его взгляд, полный холодной оценки, как будто я была неудачным экспонатом. — И не думаю, что он страдает от недостатка женского внимания. Но вот… попробовать подружиться? Нейтрализовать угрозу через… диалог?

Кот посмотрел на меня так, будто я только что предложила подружиться с ураганом, привязав к нему воздушного змея с запиской «Давай дружить!».

— Феникс и дружба, — прошипел он, разделяя каждое слово, — понятия, которые во вселенной встречаются реже, чем честный демон! Они НЕ СОВМЕСТИМЫ! От слова СОВСЕМ! Как вы не поймёте⁈

Он вскочил на стол, чтобы быть выше всех.

— Нам не нужна его любовь, его дружба или его благосклонность! Нам нужно, чтобы он посчитал всех нас невероятно скучными, предсказуемыми и не стоящими даже мимолётного взгляда, забыл о нашем существовании и вернулся к своим высокомерным, пламенным делам где-нибудь на краю галактики! Всё! А не ваши эти идиотские, слезливые, слюнявые придумки про любовь, нежность и дружбу! Тьфу!

Он плюнул в сторону (к счастью, мимо стола).

— Марта! Дай мне сметану! — бросил он. — После такого мозгового штурма мне требуется экстренная реабилитация молочными продуктами!

Акакий тихо щёлкнул челюстью, что, в его исполнении, вероятно, означало: «Я вне политики».

Эмма вздохнула, но в её глазах ещё тлели угольки романтического замысла.

— Ты, Батискаф, конечно, грубиян, но… может, ты просто ревнуешь? — задумчиво произнесла она. — Ревнуешь к возможности внимания Василисы к кому-то другому? К тому же техномагу, например?

Батискаф от слов призрака оскорбился, надулся, как меховой шар, спрыгнул на пол и ушёл, показав всем своим видом, что мы — клинические идиоты.

Я закрыла глаза.

— Знаете что, — сказала я, поднимаясь. — Давайте на сегодня закончим. Будем считать, что план такой: не влюблять, не дружить, а… произвести впечатление достойной, но абсолютно неинтересной для дальнейшего уничтожения Перепутья, Хозяйки и её друзей. А как — придумаем завтра. При свете солнца. И после кофе.

И с этим я удалилась, оставив за спиной тихое бормотание Марты о том, что для «впечатления» ей определённо понадобятся особые булочки, может, с золотой пыльцой?

И шёпот Эммы: «А может, всё-таки прическу ей сменить? Чтобы он заметил?»

Боже, дай мне сил.

И с утра крепкого, очень крепкого кофе.

ВАСИЛИСА

Прошло два дня.

Два странно-мирных тихих дня.

Дом не взрывался, новые монстры из потолка не сыпались, золотой кулон на моей шее лишь изредка согревался до температуры тела, словно напоминая: «Я тут, не расслабляйся».

Было решено на «семейном совете», что нашему гостю про феникса не рассказываем.

Для его же блага.

Леонхард и так с трудом приходил в себя после встречи с Мартой, Акакием и Эммой.

Зачем его добивать?

К утру третьего дня он уже выглядел почти человеком.

Он прошёл базовую адаптацию: научился не вздрагивать, когда появлялась Эмма, и даже пару раз вежливо попросил Марту передать соль (скелет молча щёлкнул челюстью и очень медленно передал ему соль).

Леонхарда можно было выпускать в мир.

То есть, брать с собой в город.

Показать, как живут люди без магии, заодно пополнить провизию и купить тот самый обычный камертон, о котором говорил Батискаф.

— И сметаны, — напоминал кот. — И рыбы. Свежей. Не замороженную тушку с тоскливыми глазами. И чтобы пахло морем, а не отчаянием рыбного отдела. И продуктов, новой посуды и всего-всего для встречи феникса.

— Я поняла, поняла, — вздохнула я, поправляя кулон под свитером, но он упорно выбивался и поблёскивал.

Леонхард, облачённый в самый неброский из своих техномагических жилетов (с минимальным количеством мигающих лампочек), нервно теребил воротник.

— Интересно, какова средняя плотность населения в вашем городском кластере? И как решается проблема логистики на наземном транспорте без базовой левитации? — пробормотал он, явно составляя в голове исследовательский план.

Мы уже собрались у парадной двери, как вдруг… воздух в прихожей задрожал.

Не так, как перед приходом феникса — это был не разрыв пространства и не горение.

Скорее, как перед грозой.

Пахнуло озоном, пылью и чем-то острым, вроде перегретого металла.

В стене возникло сияющее пятно.

Оно не пожирало пространство, а аккуратно его… раздвигало, как занавес.

Дом мягко дал мне понять, что это гость из мира… Фаэтрия и что нужно его впустить.

— К нам гость. Дом сообщает, что его нужно впустить, — проговорила озадачено.

— Мне кажется, это мой… учитель… — прошептал Леонхард.

— Вечно эти гости так не вовремя! Хоть учителя, хоть короли! — прошипел Батискаф и махнул лапой. — Открывай, чего уж!

Нервно вздохнула и взялась за ручку, распахнула дверь.

Тут же отскочила назад.

Из сияющего дверного проёма вышла нога в брючине из плотной ткани, потом вторая, и наконец, появился весь он.

Старый, но отнюдь не дряхлый.

Высокий, сухощавый, с седыми, тщательно уложенными волосами и острой бородкой, напоминавшей наконечник пера.

На нём был длинный сюртук тёмно-зелёного цвета с медными пуговицами, а в руке он держал трость.

Но не простую.

На её набалдашнике пульсировал кристалл, внутри которого переливались и сталкивались микроскопические молнии.

От всей его фигуры веяло спокойной, безразличной мощью и лёгким безумием учёного, который видел слишком много.

Леонхард ахнул и вытянулся по стойке «смирно».

— Учитель! Профессор Ван Хорн! Я… я знал, что вы придёте… Простите, я не ожидал, что меня утянет в этот мир…

— Очевидно, — сухо произнёс старик, окидывая взглядом прихожую, меня, кота у моих ног и сбежавшиеся на шум Эмму, которая зависла в дверном проёме с выражением «о, ещё один кадр», Акакия с Мартой на его плече. — Иначе бы ты не забрёл в столь… колоритное захолустье, не подписав предварительно договор о страховке жизни. Но я рад, что ты цел, Леонхард. Более-менее.

Его взгляд, острый, как скальпель, остановился на мне.

— А вы, должно быть, Хозяйка нового, внезапно активизировавшегося Перепутья. Любопытно.

Батискаф напрягся и прошипел:

— Василиса, скажи ему, что любопытство убило не только кошку, но и парочку слишком навязчивых учёных. И что у нас нет страховки для незваных гостей.

Я слегка дёрнула плечом и сделала шаг вперёд.

— Профессор Ван Хорн. Моё имя Василиса. Да, я хозяйка Перепутья. Это мой любимый, незаменимый помощник и друг — Батискаф. Наш дворецкий и он же садовник — Акакий. Марта — домовушка. Эмма — архивариус и отличная… э-э-э… собеседница. Мы как раз собирались… показать вашему ученику наш мир. И добро пожаловать к нам, профессор.

Старик поднял бровь.

Он не выглядел испуганным.

Скорее, заинтересованным, как энтомолог, нашедший новый вид жука.