— Яндемиров, — выдохнула она.

Ручка выпала из моих пальцев раньше, чем она договорила.

Неужели опоздали?

Мы не опоздали, но дело было плохо.

Бледный Григорий лежал на спине, со лба его стекали крупные капли пота, а рубаха на груди потемнела от влаги. Частый напряженный пульс при пальпации, около ста десяти. Давление, которое Лида успела измерить, упало до ста на шестьдесят, а живот в правом подреберье был так напряжен, что при малейшем надавливании Григорий застонал и, перехватив мою руку, пытался отодвинуть.

Внимание! Угроза жизни!

Объект: Григорий Яндемиров, 52 года.

Основные показатели: температура 37,8 °C, ЧСС 111, АД 99/60, ЧДД 25.

Обнаружены аномалии:

— Микроперфорация стенки кисты с ограниченным подтеканием содержимого.

— Локальная реакция брюшины.

— Объем вышедшего антигена мал. Системная анафилаксия не развилась.

Прогноз без вмешательства: полный разрыв кисты, анафилактический шок, летальный исход в течение нескольких часов.

Ждать было нечего.

— Лида, операционную готовьте, — сказал я, выпрямляясь. — Григорий Сергеевич, мы начинаем сейчас, откладывать нельзя.

Подняв трубку коридорного телефона, я набрал анестезиологическую:

— Николай Борисович, мы начинаем.

Через десять минут Григория уже везли по коридору. Олеся шла рядом, стиснув пальцами боковину каталки, и отпустила только у двери операционного блока. Я вымыл руки по хирургическому протоколу, тщательно обработал антисептиком, и Лида помогла мне надеть перчатки.

Николай Борисович занял свое привычное место за изголовьем старого наркозного аппарата, неторопливо разложив на столике ампулы адреналина, преднизолона и два пакета с растворами на уже подсоединенных капельных системах. Лида встала справа от меня, выстроив инструменты на накрытом стерильной простыней лотке.

Ачиков не пришел и не предложил ассистировать, решив, по всей вероятности, полностью самоустраниться. Понятно, подстелил соломки — потом, если что-то пойдет не так, просто скажет: «А что я? Меня не уведомили». Ну да бог ему судья.

Тем временем Николай Борисович ввел Григория в наркоз, интубировал, проверил показатели и посмотрел на меня поверх маски:

— Давай, Сергей Николаевич.

Я сделал продольный разрез по средней линии живота — от мечевидного отростка вниз. Послойно прошел кожу, подкожную клетчатку и мышечный апоневроз, вскрыв плотную блестящую брюшину. Первое, что увидел, войдя в брюшную полость, — скопление жидкости в подпеченочном пространстве, граммов пятьдесят. Так, подтекает, ага. Значит, трещина в стенке кисты уже есть, и она работает как сифон: по капле, по капле.

В правой доле печени выпирала напряженная, тугая киста с перламутровой поверхностью и нездоровым, влажным блеском. Истонченный участок на верхнем полюсе просвечивал, как весенний лед на реке. Смотреть на это было неприятно — казалось, стенка лопнет от одного неосторожного выдоха.

Я тщательно обложил все вокруг кисты марлевыми салфетками, обильно пропитанными крепким солевым раствором. Каждый сантиметр, каждую складку, каждую щель, каждый карман между петлями кишечника. Теперь, если содержимое протечет, соль убьет личинки паразита до того, как они доберутся до незащищенной брюшины. А если не убьет — Григорий получит анафилаксию прямо на столе, и все, ради чего мы здесь собрались, пойдет прахом.

— Пункция, — сказал я, по привычке комментируя больше для Лиды, чтобы она была готова с отсосом.

Поехали. Толстая пункционная игла, подсоединенная к шприцу, медленно, перпендикулярно к блестящей поверхности капсулы, проколола стенку. Я потянул на себя поршень. Мутноватая, слегка опалесцирующая жидкость пошла в шприц, и среди нее мелькнули крошечные округлые структуры — дочерние пузыри. Каждый такой пузырек размером с тугую булавочную головку — по сути, готовая личинка паразита, ждущая своего часа.

Лида приняла наполненный шприц и подала пустой. Пока все штатно. Пока.

— Давление семьдесят на сорок, бронхоспазм, — произнес Николай Борисович за моей спиной. Прозвучало спокойно, как прогноз погоды, но я слышал, как коротко звякнула ампула в его руках.

Вот оно.

Я поднял глаза на монитор. Пульс сто тридцать, кислород в крови рухнул до девяноста одного процента, а на выдохе слышался натужный свист сжавшихся бронхов. Содержимое кисты просочилось в тонкие сосуды брюшины через старую микротрещину, и организм мгновенно и яростно отреагировал: распознал чужеродный белок и бросил в бой все, что имел. Только в этом бою он убивал сам себя: сосуды расширились до предела, давление обрушилось, а бронхи сжались в спазме, перекрывая воздух.

У нас было тридцать секунд. Может, чуть больше, а может — и нет. На краю сознания расцвела неприятная мысль: вот так уснул Григорий, и, может, лицо анестезиолога было последним, что он видел в своей жизни…

— Адреналин, двадцать микрограмм, — скомандовал я, выкидывая мусор из головы.

— Уже, — ответил Николай Борисович, вводя препарат из заранее разведенного шприца.

Следующие десять секунд ощущались как самые длинные десять секунд в моей практике за обе жизни. Монитор пикал все быстрее и чаще, отсчитывая удары измученного сердца, которое уже не справлялось с перекачкой крови по расширенным, потерявшим тонус сосудам. Если адреналин не подействует, следующим шагом будет непрямой массаж, а шансы при интраоперационной анафилаксии — ну, скажем так, лучше о них не думать.

Давление поднялось до восьмидесяти. Поползло выше. Сработало?

Сработало!

— Еще двадцать. Растворы струйно.

Через минуту пульс Григория начал нехотя замедляться, свист на выдохе стих, а кислород вернулся к девяноста шести процентам. Я перевел дыхание и посмотрел на Лиду: она намертво сжимала рукоятку отсоса, и суставы пальцев проступали сквозь перчатку, как горошины.

Мы вытянули его, но операция, по сути, только началась.

А ведь Ачиков отправлял его на чрескожную пункцию. В процедурный кабинет, к узисту с иглой, без интубации, без наркоза, без анестезиолога. Плановая амбулаторная процедура — лег, прокололи, встал, пошел домой. И вот эта самая жидкость, от которой Григорий только что чуть не умер на операционном столе при полной хирургической готовности, хлынула бы ему в брюшную полость где-нибудь на кушетке в Йошкар-Оле, под местной анестезией, пока перепуганная медсестра бежала бы за врачом по коридору. Впрочем, бежать было бы уже некуда — при таком выбросе антигена без немедленного внутривенного адреналина счет шел бы на секунды, а не на минуты. Григорий Сергеевич Яндемиров, пятьдесят два года, овцевод из Кужнура, умер бы, не успев понять, отчего перестал дышать.

А сколько вообще людей в мире умирают от глупых врачебных ошибок? Вот бы каждому доктору такую Систему, как у меня! Сколько жизней и судеб было бы спасено!

Все эти мысли пронеслись в моей голове мгновенно, а в следующее мгновение я аспирировал остатки жидкости из кисты досуха.

Когда полость схлопнулась, я внимательно осмотрел ее на свет, проверяя, не осталось ли фрагментов оболочки или подозрительных включений. Нужно было убедиться, что внутри нет желчи: если киста, разрастаясь, проела стенку одного из желчных протоков, заливать туда крепкий солевой раствор нельзя — соль выжжет нежный эпителий протока изнутри. Жидкость была, к моему облегчению, прозрачной, без малейшего желтого оттенка, и, полностью убедившись в этом, я ввел раствор внутрь кисты через иглу.

Оставалось выждать десять минут, это была минимальная экспозиция. После гемодинамического срыва, по-хорошему, надо бы заканчивать побыстрее — каждая лишняя минута на столе увеличивала риск повторного эпизода. Но меньше десяти нельзя: раствор должен проникнуть в каждый дочерний пузырь, пропитать каждую складку, добраться до самых дальних карманов капсулы. Недодержишь — оставишь живых личинок, и через полгода все вернется.