— Ну… вроде.

— «Не бояться за Степку» — мертвец справится. А «видеть, что он справляется» — это уже про жизнь. Понимаешь, Тань?

— А… ну типа да, — сказала Танюха неуверенно. — Но это ж все равно когда-нибудь потом. Свободный вечер — это когда? Когда Степка вырастет?

— А вчера ты что делала после восьми? — спросил я, посыпая салат специями и добавляя оливкового масла.

— Вчера? Степку уложила, села, сериал свой корейский посмотрела… полторы серии, чай с шоколадкой выпила. Ты не думай, это был темный шоколад и всего треть плитки…

— Таня?

— Ну ладно, половина. И финик.

— И как тебе было?

— Нормально, — ответила она чуть удивленно. — Хорошо было, если честно. Ноги гудели от счастья, что можно отдохнуть, еще горячий чай, тишина, а на экране герой этот симпотный мужчинка такой, что ух…

— Вот тебе и свободный вечер. Вот тебе и мечта, Танюх.

— Ну ты загнул! — фыркнула она. — Серия корейского сериала и чай — это мечта? Мечта — это Бали, это чтоб деньги были, это чтоб мужик нормальный, а не…

— Подожди, — сказал я. — Представь, что все это уже есть. Деньги, мужик, Бали — все. Что ты ощущаешь?

— Ну… типа свободу, наверное. Спокойствие. Что можно расслабиться.

— А вчера вечером, когда ты с чаем и корейцем своим сидела, — ты что ощущала?

Танюха надолго задумалась, потом фыркнула:

— Блин, Серый…

— Вот именно. Мы думаем, что однажды наступит состояние, которое будет длиться вечно. Вечная свобода, вечное спокойствие. А так не бывает. Ни у кого.

— Даже у Ленки на Бали? — уточнила Танюха с надеждой.

— Особенно у Ленки на Бали. Через неделю поругается с мужем из-за ерунды и будет сидеть в номере, листая телефон, злая, как собака.

— Это точно, — хмыкнула Танюха. — У нее муж — козел редкостный. Занудный, типа как Сугралинов. И обидчивый, типа как Фонд А.

— Ну вот.

— И че с этим делать? — растерянно спросила она.

— Ну, смотри, если постоянного счастья не бывает, тогда чем свобода на вечер хуже свободы навсегда? Чем час–полтора покоя перед сном хуже вечного покоя? Хотя нет, вечный покой — это опять про мертвецов.

Танюха издала смешок, а я, убирая гречку с плиты, продолжил:

— Ты берешь то ощущение, которое ищешь, и находишь его кусочек в сегодняшнем дне. Не через десять лет, не на пенсии. Хочешь свободу — выдели себе вечер целиком. Хочешь покоя — встань утром на пятнадцать минут раньше Степки и выпей кофе в тишине. Это не замена мечты, Танюх. Это ее проблески. Это как… Ну вот смотри, если ты любишь кофе, а тебе вдруг врач запретил, что делать?

— Что?

— Вот что. Наш мозг не любит полных запретов, но! А ты возьми и налей треть чашечки да выпей. И нагрузки на сердце почти нет, и мозг спокоен. Та же фигня может быть с чем угодно. В том числе с нашими мечтами и хотелками.

— Точно! — обрадовалась Танюха. — Маленькие дозы того, о чем мечтаешь! У нас одна заказчица, айтишница, все время про это трындит — микродозинг того, микродозинг сего. Только у нее это типа про грибы какие-то, а у тебя про… ну, про жизнь, что ли. Микродозинг желаний типа, да?

— Окак! Микродозинг желаний! — повторил я, и формулировка мне неожиданно понравилась. — А что, здорово!

— Видал? — Танюха явно приободрилась. — Я, между прочим, умная, просто необразованная. Но в «Поле чудес» всегда угадывала!

— Я заметил. Так вот, к весам. Ты же каждый день бегаешь?

— Почти, — чуть поколебавшись, ответила Танюха.

— Скинула за месяц сколько?

— Три с половиной кило.

— А ощущаешь себя как?

— Ну… лучше, — призналась она. — Коленки типа меньше болят. По лестнице не задыхаюсь. Степка говорит, что я стала красивая. Ну, он, правда, всегда так говорит, но все равно приятно.

— Вот. Ты ждешь цифру на весах, а мечта уже здесь. Коленки не болят, по лестнице не задыхаешься, ребенок тобой гордится. Это не подготовка к счастливой будущей жизни, Танюх, это она и есть.

Она шмыгнула носом, и я решил, что пора сворачивать, пока разговор не съехал в сантименты.

— Ладно, — сказала Танюха деловито, словно и не было никаких шмыганий. — Слушай, у меня еще вопрос. Степка с самбо синяк принес — нормальный, во всю ногу, сине-зеленый. Мазать чем?

И мы перешли к синяку, что, впрочем, тоже было своего рода микродозингом.

Потом я наконец поужинал, помыл посуду, сел за работу и только начал погружаться в материал, как позвонила Анна Александровна.

Звонку ее я был рад, и мы около часа проговорили о всякой милой чепухе.

В общем, весь мой режим пошел Валере под хвост. А может, и Пивасику.

Потому что программу я дописал уже после трех ночи.

Следующим утром, едва прибыв на работу в больницу, я первым делом направился в палату Настасьи Прохоровны и только вошел, как услышал тихий, неуверенный, но безошибочно живой звук перистальтики. Кишечник старушки заработал!

Это означало, что желудочно-кишечный тракт, парализованный операционным стрессом, начал приходить в себя, а значит, скоро можно будет давать воду и чуть погодя пищу.

Настасья Прохоровна впервые за эти дни смотрела на меня осмысленно.

— Пить, — прошелестела она хриплым голосом.

— Можно, — согласно ответил я.

Услышав дыхание за спиной, вздрогнул и обернулся. В проеме стоял Арсений с покрасневшими от бессонницы веками.

Айгуль, не отходившая от бабушки ни на шаг, молча налила воды в поильник и, присев на край кровати, поднесла его к бабкиным губам. Настасья Прохоровна сделала глоток, второй, третий — и прикрыла веки, видимо, от удовольствия, потому что после трех недель рвоты и четырех суток зонда обыкновенная вода была, надо полагать, вкуснее любой амброзии.

Убедившись, что все в порядке, я вышел из палаты, аккуратно прикрыл за собой дверь и отправился в кабинет главврача.

Она уже была на рабочем месте, но пришлось подождать.

Мужик, который заведовал столовой, спорил о чем-то хозяйственном с Александрой Ивановной, и из-за двери до меня доносились обрывки разговора про списание крупы и расход сливочного масла. Минут через пять он вышел, но следом за ним в кабинет шмыгнула Лида — подсунуть какие-то бумаги на подпись.

Не успела Лида выйти, как мимо меня прошел Ачиков. Приветственно кивнул, неодобрительно поджав губы. При этом он прекрасно видел, что я стою и жду, чтобы попасть к Сашуле, но пропускать меня вперед не стал. Вошел вальяжно, словно к себе домой.

Ачиков прикрыл дверь, но получилось не плотно, поэтому я слышал, как он начал кричать на Александру Ивановну. Что именно он кричит, было непонятно, плохо слышно, но в ответ доносилась ее растерянная речь. Это еще больше заставляло его повышать голос. Они поговорили на повышенных тонах некоторое время, и наконец он вышел, весь багровый и злой, громко хлопнув дверью. В коридоре зыркнул на меня и отправился дальше, чеканя шаг.

Я деликатно подождал еще пару минут, но мне надо было заниматься своими вопросами, поэтому я постучал и заглянул в кабинет.

— Можно?

Александра Ивановна сидела за столом и торопливо вытирала платочком глаза. Нос у нее покраснел и распух, а по щекам тянулись влажные дорожки.

— Заходите, — вздохнула она и трубно высморкалась.

— Александра Ивановна, что-то случилось? — спросил я.

— Не ваше дело, — буркнула она. — Зачем вы здесь?

И я понял, что не с того начал разговор. Да и эмпатический модуль подсказал, что мне лучше тоже продемонстрировать уязвимость. Так что, демонстрируя смущение, я сделал вид, что замялся.

— Александра Ивановна, тут такое дело… Точнее, два дела. Первое: мне нужно сегодня съездить на полдня в Казань, решить там один безотлагательный вопрос. И второе: требуется характеристика с места работы для аспирантуры.

Подняв на меня покрасневшие глаза, она нахмурилась и недовольно проговорила:

— Но вы же говорили Дмитрию Юрьевичу, что уже поступили в аспирантуру. Или это неправда и вы просто набивали себе цену? Зачем же врать главе администрации?