Рядом с кроватью на стуле сидел грузный широкоплечий мужчина лет пятидесяти. Увидев меня, он поднялся, и я заметил, что глаза у него покрасневшие, как будто он всю ночь не спал или плакал — скорее всего, и то и другое.

— Арсений, — представился он хриплым басом и пожал мне руку с такой силой, что у меня хрустнули пальцы. — Спасибо, доктор, что присмотрели за мамкой.

— Это моя работа. Давайте поговорим в коридоре, чтобы не тревожить Настасью Прохоровну.

Мы вышли. Айгуль, к моему удивлению, тоже была здесь — сидела на той же банкетке у стены, что и вечером, в той же прямой позе, только под глазами залегли темные круги. Видимо, она так и просидела всю ночь, и я подумал, что к этой девушке стоит присмотреться внимательнее.

— Арсений, Айгуль, — начал я, — сейчас я попробую растворить камень консервативно, без операции. Если получится — обойдемся без разреза. Если нет — будем оперировать завтра. Я вам честно скажу: возраст и состояние бабушки делают наркоз рискованным, но без операции она, скорее всего, не выкарабкается. Камень слишком большой.

Арсений сжал кулаки и коротко кивнул. Был он, видимо, из категории тех мужиков, которые переживают молча, а слова тратят только на дело.

— Делайте, — кивнул он. — Что надо от нас — говорите. Деньги там, лекарства…

— Пока ничего не надо. Просто ждите.

Я вернулся к Настасье Прохоровне с двухлитровой бутылкой кока-колы, которую ночью раздобыла Венера. Если вы думаете, что это было просто, вы не жили в Морках.

Лида, увидев бутылку в моих руках, остановилась посреди палаты с капельницей наперевес и уставилась с таким изумлением, словно я принес не газировку, а бутыль самогона.

— Сергей Николаевич, вы серьезно? — осторожно спросила она, пытаясь вежливо сдержать изумление.

— Вполне, — ответил я и поставил бутылку на тумбочку. — Это не народное средство, Лида, это медицина. Фосфорная кислота и углекислый газ, высокие концентрации которых содержатся в этом, безусловно, вкусном, но не самом полезном напитке, разрушают растительные волокна. Метод описан в десятках статей, по данным мировой литературы, эффективность при фитобезоарах доходит до девяноста процентов. Мы вводим пятьсот миллилитров через назогастральный зонд, ждем восемь часов и смотрим, что получится.

— Через зонд, — повторила Лида, вероятно, чтобы убедиться, что расслышала правильно. — Кока-колу. Через зонд. В желудок.

— Именно так.

Лида покачала головой, но шприц Жане — здоровенный стеклянный шприц на полстакана, похожий скорее на насос, чем на медицинский инструмент, — уже держала. Что бы ни думала о моих методах, работу свою она знала и делала без промедления.

Мы аккуратно ввели раствор кока-колы, разведенный пополам с теплой водой, через зонд. Настасья Прохоровна даже не поморщилась — впрочем, после трех недель мучений назогастральный зонд был, надо полагать, не самым большим ее неудобством.

Параллельно я назначил продолжение инфузионной терапии с коррекцией калия — его нужно было подтянуть хотя бы до трех с половиной, — профилактический антибиотик «Цефтриаксон» и «Омепразол» для защиты и без того измученной слизистой. Стандартный набор, ничего экзотического.

Дальше оставалось только ждать. Восемь часов — столько нужно фосфорной кислоте, чтобы размягчить или, если повезет, разрушить безоар.

Я, разумеется, не сидел сложа руки: понедельник в больнице — день приемный, и к девяти утра в коридоре уже выстроилась привычная очередь из бабушек с давлением, мужиков с поясницами и детей с соплями.

Обычная рутина, и день шел своим чередом. Я сходил на обход, потом вернулся в больницу и пообедал вместе с Фроловой, Лидой и Николаем Борисовичем в столовой.

Между пациентами я дважды заглядывал к Настасье Прохоровне, но с ней все было без изменений: спит, капается, зонд на месте.

К пяти часам вечера, когда восемь часов истекли, я вернулся в палату для повторной оценки.

Система активировалась по моему запросу, и в правом верхнем углу поля зрения развернулась знакомая панель:

Повторная диагностика.

Объект: Настасья Прохоровна, 78 лет.

Образование: ~8,4 см (предыдущее измерение: ~9,2 см).

Обтурация сохраняется (~80%).

Эрозивные дефекты: без отрицательной динамики.

Рекомендуется: хирургическое извлечение.

Безоар уменьшился с девяти и двух десятых до восьми и четырех, кока-кола, стало быть, свое дело сделала — размягчила наружные слои, сняла почти сантиметр.

Однако основное ядро оказалось плотнее, чем я рассчитывал: видимо, центральная часть безоара спрессовалась настолько, что фосфорная кислота до нее не добралась. Обтурация по-прежнему восемьдесят процентов — для нормального прохождения пищи этого категорически мало.

Без операции не обойтись.

Сначала я зашел к анестезиологу, Николаю Борисовичу. Тот, по обыкновению, выслушал молча, задал два вопроса про сердце и про электролиты: калий, хлориды, кислотно-щелочное состояние, после чего коротко сказал:

— Сергей Николаевич, в ее возрасте… Наркоз — крайне рискованно, сам понимаешь. Но и без операции…

Он не договорил, потому что мы оба знали, чем заканчивается обтурация привратника у пожилых пациентов без хирургического вмешательства.

— Тогда планируем на завтра часов в девять? — спросил я.

— Добро, — подтвердил он.

Следующей была Александра Ивановна, но, перед тем как идти к главврачу, я заглянул в палату к Настасье Прохоровне.

Старушка лежала на правом боку, подтянув острые колени к впалому животу — так организм инстинктивно пытался снять давление с растянутого привратника. Капельница с физраствором и калием работала, электролиты за сутки мы ей немного подтянули, но язык оставался обложенным серовато-бурым налетом, а кожа на тыльной стороне ладони, когда я осторожно оттянул складку, вернулась на место секунды за три — обезвоживание никуда не делось.

— Ну что, Настасья Прохоровна, — негромко сказал я, присаживаясь на край кровати, — как самочувствие?

Она приоткрыла выцветшие, когда-то, видимо, голубые глаза и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Крутит все, — проговорила она наконец, медленно и хрипло. — Вот тут крутит и тут, — она обвела рукой эпигастрий не глядя. — Водички бы…

— Водичку пока нельзя, — сказал я. — Только вот так, через вену.

— Знаю. Девочка ваша объясняла.

— Настасья Прохоровна, я завтра утром буду вас оперировать. Достанем камень, который у вас в желудке стоит.

Она помолчала, пожевала сухими губами. Потом негромко, с какой-то странной для ее состояния рассудительностью произнесла:

— Камень, значит… Доктор, а из чего он?

— Из растительных волокон. Из всего того, что вы, судя по словам вашей внучки Айгуль, всю жизнь жевали и глотали.

— Так я не глотала, — возразила она обиженно. — Я заваривала. Ну, бывало, корешок пожуешь и проглотишь, так от этого только польза. Бабушка моя, Прасковья Ильинична, до девяноста двух лет дожила и всю жизнь жевала кору дуба от живота, кипрей от сердца, а полынь, между прочим, и от глистов, и от дурного глаза.

Я слушал не перебивая. Когда пожилой пациент начинает рассказывать о бабушке, он на самом деле объясняет тебе, почему не виноват.

— Чистотел-то, Настасья Прохоровна, — мягко уточнил я, — вы тоже жевали?

— А как без чистотела? Чистотел — первое дело. Кожа зудит — чистотел. Внуки болеют — чистотел. Наша кужнурская знахарка Пелагея, она до сих пор чистотелом лечит, и ничего, все живые.

Пелагея? Уж не та ли самая, о которой говорили дед Элай и Александра Ивановна?

— А бабушка ваша тоже из Кужнура? — спросил я.

— Из Кужнура, — подтвердила Настасья Прохоровна и вдруг оживилась, насколько это было возможно в ее состоянии. — Кужнур — деревня старая, там и роща священная рядом, и родники, и все. Бабушка Прасковья в эту рощу ходила каждую пятницу, нас водила. Мы, дети, стояли и молчали, а она кланялась деревьям и шептала молитвы. Потом, уже при Хрущеве, рощу хотели вырубить под пашню, так мужики не дали. Трактористу, который приехал, шины прокололи.