Она потянулась ко мне, и мои ладони сами легли ей на талию — в том месте, где кожа переходила в пояс брюк, теплая полоска живота между тканью и ремнем. Я расстегнул пряжку, и она чуть втянула живот, а потом выдохнула и расслабилась, подавшись ближе всем телом. Брюки держались еще секунду — на бедрах, на упрямстве ткани, — а потом соскользнули к щиколоткам, и она переступила через них, не отрываясь от поцелуя.

Анна дернула меня за ремень, и мы, продолжая целоваться, двинулись вслепую и задели дверной косяк. Она приглушенно рассмеялась, я подхватил ее, и последнее, что запомнил отчетливо, — рыжий свет торшера на смятом покрывале и как она опрокинулась на подушки, увлекая меня за собой.

Хорошо все-таки, что Наиль перенес завтрашнюю встречу с медсестрой на одиннадцать.

Чайник на плите так и остался холодным.

Ночь я провел у Ани, а утром мы продолжили то, чем занимались половину ночи, так что позавтракать у нее я не успел, хотя она настаивала. Даже от кофе пришлось отказаться, потому что я опаздывал.

Но настроение все равно было прекраснейшим! Во многом, благодаря Ане и проведенной с ней ночи — ничто так не поднимает самооценку мужчины, как ночь, проведенная с прекрасной женщиной, — но еще и из-за показаний Системы, которая, похоже, тоже осталась очень довольна моими успехами на этом фронте.

Внимание! Положительная динамика!

Зафиксировано: умеренная кардионагрузка (суммарно 3 ч 12 мин), улучшение сосудистого тонуса, снижение базального кортизола на 34%.

Уровень социальной изоляции понижен.

Гормональный статус: выброс окситоцина и эндорфинов, пролактин повышен (фаза восстановления), уровень свободного тестостерона стабилен в пределах верхней границы нормы.

Иммунный статус: повышение иммуноглобулина А.

Предстательная железа: застойные явления устранены, риск конгестивных осложнений снижен.

Сосудистая функция малого таза: кровенаполнение восстановлено, эндотелиальный тонус в норме.

Вариабельность сердечного ритма в фазе глубокого сна улучшена.

Психоэмоциональный статус: тревожность снижена на 41%, раздражительность устранена, депрессивная симптоматика не выявлена, качество сна повышено, самооценка повышена.

Рекомендуется поддерживать регулярность текущего режима.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 4 года 7 месяцев 11 дней (+9 дней).

Так не хотелось расставаться с Анной, что добрался до дома впритык.

Успел только заварить полный чайник имбирно-мятно-ромашкового чая, как ровно в одиннадцать, как по часам, позвонил Наиль.

— Мы внизу, — коротко сказал он. — Она нервничает. Попросила, чтобы без записи. Ни телефона на столе, ни диктофона.

— Понял, Наиль. Поднимайтесь, второй этаж, квартира шестьдесят девять.

Пока они поднимались, я прошелся по квартире критическим взглядом. Учитывая, что на этой неделе Танюха по своей инициативе снова приходила сделать уборку, а я дома не ночевал, был полный порядок.

Впрочем, порядок внешний. За несколько лет, пока Серега убивал хату, квартира впитала тоску и вселенскую скорбь, как штукатурка впитывает сырость, и никакой клининг этого не выведет. Не говоря уже о впитавшемся во все поверхности сигаретном дыме. Обои в коридоре отходили по швам, на кухонном потолке желтело пятно от давнишней протечки, а батарея под окном чуть слышно потрескивала, будто жаловалась на ревматизм.

В общем, тут либо ремонт капитальный делать, о чем я уже давно серьезно подумывал — все равно же пока в Морках, — либо продавать квартиру и искать что-то получше. Впрочем, деньги у меня хоть и были, но пока требовались на совсем другое.

В дверь как-то нерешительно позвонили — один раз, без повтора, но я ждал, а потому сразу открыл.

Наиль вошел первым. Маленький, щуплый, в черном пальто, обмотанный шарфом, из-под которого торчал острый крючковатый нос, — он выглядел как промокший воробей, которого пустили обсохнуть. Этакая чуть облагороженная версия Пивасика. За его спиной стояла женщина.

Я отчего-то ожидал увидеть кого-то постарше — сам не знаю почему. Ларисе было, пожалуй, чуть за тридцать, но выглядела она на все сорок: русые волосы, стянутые в небрежный хвостик, темные круги под глазами, серая синтепоновая куртка, которая давно вышла из моды. Ни косметики, ни украшений, если не считать тонкой серебряной цепочки, уходившей за ворот свитера — наверное, с крестиком. Красные обветренные руки с коротко остриженными ногтями она держала перед собой, сцепив пальцы. Руки медсестры, привыкшие к антисептику и латексу.

— Проходите. — Я посторонился, пропуская обоих.

Лариса переступила порог и сразу остановилась, окинув прихожую быстрым настороженным взглядом, и наконец сняла куртку.

Наиль представил нас друг другу, и мы прошли на кухню.

Лариса села на край табуретки — прямая спина, сумка через плечо, будто собиралась встать и уйти в любую секунду. Наиль устроился на подоконнике, а я полез в шкафчик за кружками, после чего сел напротив Ларисы и, дождавшись, когда она поднимет глаза, активировал эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Лариса, 32 года.

Доминирующие состояния:

— Вина подавленная (78%).

— Тревожность (71%).

— Решимость (64%).

Дополнительные маркеры:

— Тремор пальцев, темные круги, замедленная реакция зрачков.

— Паттерн самоуспокоения (тактильный контакт с предметами).

— Микромимика соответствует воспроизведению реального воспоминания, а не конструкции.

Я свернул данные. Мне не нужна была Система, чтобы видеть, что эта женщина давно перестала нормально спать. Достаточно было посмотреть на ее руки — они мелко подрагивали, как поверхность стакана с водой, когда за стеной работает бешенная стиральная машина. Но из-за чего?

Налив свежего чаю, я поставил перед ней дымящуюся кружку. Вторую молча дал Наилю.

— Чайку, Лариса?

— Спасибо. — Она зябко обхватила кружку обеими ладонями, но пить не стала.

Молчание длилось, наверное, с полминуты, хотя казалось, куда дольше, Наиль, с удовольствием потягивая чай, смотрел в окно, а я никого не торопил. Во дворе кто-то завел машину, звук мотора ворвался в тишину кухни, растормошив Ларису, и она наконец встрепенулась:

— Я не знаю, с чего начать, Сергей.

— С того, что помните, — ответил я. — И не волнуйтесь.

Пальцы Ларисы потянулись к цепочке на шее, покрутили и отпустили. Наиль тоже сел за стол и, подперев щеку кулаком, изучал столешницу с таким вниманием, будто нашел в узоре что-то невероятно важное. Наверное, свежие поправки к административному кодексу.

Лариса посмотрела на меня, потом опустила глаза к чаю и тихо, монотонно заговорила:

— Я дежурила в ту ночь. Приемное отделение, обычная смена. Где-то около трех привезли женщину… — Она запнулась, шумно отпила чаю и продолжила, глядя в окно: — Беременная, третий триместр. Кровотечение. Сильное. Я сразу поняла, что плохо — по лицу, по цвету кожи. Она была серая.

В голове я тут сделал расчеты: третий триместр, кровотечение, серая кожа — наверняка отслойка плаценты. Если объяснять по-простому, плацента — это единственный шланг, по которому ребенок получает кислород. При отслойке этот шланг отрывается от стенки матки. Как если бы прямо во время операции кто-то пережал подачу воздуха, только здесь на одном шланге двое — и для ребенка счет идет даже не на минуты, а на секунды.

Причем самое поганое при массивной отслойке — что крови может и не быть. Она уходит внутрь, а снаружи видно только, как падает давление и сереет лицо. Мать уходит в шок, ребенок — в гипоксию, и чем дольше тянут, тем меньше шансов у обоих. Пятнадцать минут до операционной, от силы двадцать, потому что дальше организм начинает сдавать.