В разгоревшемся свете я увидел её брата, держащего на коленях лохматого щенка, и успел оценить форму и размер металлического резервуара, в котором они находились. В добавок приметил сваренную из арматуры лестницу, ведущую к грубо вырезанному автогеном, закрытому металлической дверцей проёму.

Девочка, словно чувствуя моё присутствие, прошлась по неровному полу, залитому застывшим битумом, освещая ржавые стены. Я заметил, как дым от её факела поднимается к потолку и уходил наружу через несколько обрезанных труб.

— Любка, не ходи далеко, нам с Мухой сташно, — позвал малец.

— Ванька, не плачь и ссыкуна своего держи крепче, чтобы опять не убежал. Вот увидишь, нас скоро найдут, — пообещала в ответ она.

Я не знал, смогу ли говорить, пребывая в состоянии призрака, и не стал пробовать, боясь спугнуть детей. К тому же слишком много сил ушло на прорыв сквозь преграды, словно специально расставленные во тьме. Почувствовав нечто неосязаемое, но явно недоброе, я сам прервал сеанс, чтобы не подвергаться опасности.

Вернувшись в тело, положил ручку на место и подошёл к знахарке, которая в десятый раз окуривала вонючим дымом русскую печку.

— Матрёна Ивановна, сможешь продлить этот спектакль на полчасика? — шепнул я ей на ухо.

— Ты их нашёл? — спросила она в ответ.

— Да. Живы, здоровы. Сидят в какой-то ржавой железяке. Мне осталось навести справки и аккуратно подсказать поисковикам правильный путь.

— Хорошо, Лёша, действуй. А я сейчас позову мать детей с их бабкой, и мы все вместе начнём свечи жечь и хороводы по дому водить.

— Матрёна Ивановна, смотри, хату им не спали, — предупредил я и, двигаясь вдоль стены, незаметно выскользнул из дома.

Снаружи я огляделся и заметил за забором появившийся грузовик Степана. Рядом курила большая группа работников лесхоза — все они целый день прочёсывали леса, очень устали и собрались здесь, увидев колонну приехавших машин начальства.

Поздоровавшись со всеми и при этом опознав пару закодированных лично от пьянства мужиков, я отозвал Степана в сторону.

— Стёпа, ты здешние места хорошо знаешь? — спросил я вполголоса, не желая привлекать лишнее внимание лесхозовских.

— Алексей, у меня в лесхозе родни — как блох у дворовой собаки. Всё детство сюда в гости приезжал, с местными пацанами все леса исходил, да и по работе теперь часто мотаюсь — все дороги и просеки вдоль и поперёк изъездил.

— Расскажи, а где основное производство здесь находится.

— Основное — это вырубки и места, где сажают молодые ели. А лесхозовские цеха — это тебе не обычный завод, всё разбросано. За селом — пилорамы и склады бревна под открытым небом. У реки — два кирпичных цеха: в одном сушка и распиловка на шпон, во втором делают фанеру. У конторы — большие навесы для готовой доски, бруса и фанеры, чтобы под дождь не попадали. Там же грузят лесовозы и вывозят через нас лес и пиломатериалы в сторону трассы.

Я и сам это знал. Вспомнил, что перед самым развалом Союза здесь собирались открыть цех по производству деревоплиты.

— А есть что-то давно заброшенное?

Стёпа почесал загривок, и я начал принимать визуальные образы из его головы.

— Цеха у реки строили пленные немцы сразу после войны. В их казармах сейчас общага, школа и клуб. Ещё было кирпичное производство чуть дальше вдоль реки, но после того как немцев отпустили, оборудование вывезли и всё забросили.

Я зацепился за образы старых кирпичных стен, видневшихся среди густого кустарника, и начал расспрашивать подробнее. В сознании Степана мелькнула заросшая березняком котельная с высокой трубой и какое-то ржавое оборудование. Возможно, там и находилась ёмкость с детьми. Я уже хотел спросить, проверяли ли этот объект, но подсознание вдруг подсказало, что мной взят ложный след.

— Стёпа, а там есть огромные прямоугольные ёмкости, где раньше битум хранили?

— На берегу реки такого точно нет. Это надо искать в другой стороне, — он указал в противоположном направлении.

— А там что?

— Ещё одно заброшенное производство, с тех же времён. При Сталине к лесхозу хотели железнодорожную ветку провести, но после смерти вождя прокладку железки бросили. То место, где просека и насыпь обрываются, так и называют — железнодорожный тупик.

— И что там осталось?

— Там из сосны шпалу делали. Батя рассказывал: там станок шпалообрезной немецкий стоял, сушка древесная цивильная, даже автоклав для пропитки шпал креозотом в наличии имелся. Когда железку свернули, производство закрыли, оборудование вывезли, а сваренные из железа танки, где хранили компоненты креозота, так и оставили посреди леса. А битума там никогда и не было — на дне ёмкостей, скорее всего, каменноугольная смола осталась.

На этот раз подсознание утвердительно подсказало — это то самое место. Оставалось сделать так, чтобы поисковики отправились туда без моего с Матрёной участия. Иначе паломничества к знахарке не избежать.

— Стёпа, ты можешь поинтересоваться у местных, искали ли детей в тупике, но не упоминая нас с Матрёной Ивановной?

Степан сходу врубился чего именно я добиваюсь и кивнув, вернулся к группе местных.

— Мужики, а вы детишек в тупике, ну там, где шпалы раньше делали, случайно не искали? — спросил он бригадира.

— Конечно. Митька и Витька туда с утра по моему распоряжению отправились, и только что вернулись, — ответил тот, указав на двух мужичков в перепачканных спецовках.

Затем он подозвал их и спросил, как прошли поиски.

— Да мы все развалины с Митькой облазили, — заговорил Витька, и я учуял запах перегара. — Митька, скажи им.

Второй мужик часто закивал, но я понял, что они врут. Прочитав их поверхностные мысли, я подтвердил свои опасения: вместо того чтобы идти в тупик, они купили самогон и весь день проторчали в старой охотничьей избушке. А к вечеру протрезвели и появились здесь.

Вот же сволочи. Интересно, как мы с Матрёной упустили этих двоих супчиков? Видимо, черти чуяли, когда не надо появляться у конторы. Ничего, я их сейчас бесплатно подлечу на всю жизнь.

Незаметно подойдя сзади, я начал двойное кодирование. Пока мужики сбивчиво врали про свои подвиги, я за полминуты перекроил их мозги так, что теперь они не то что алкоголь — на зажжённые сигареты без тошноты не смогут смотреть. Кроме того, я временно отключил наиболее активные центры, отвечающие за враньё.

Бригадир, опытный мужик, почувствовал неладное и с нажимом переспросил:

— Вы точно там были, или мне самому проверить?

Витька затрясся и начал хватать ртом воздух, а Митька рухнул на колени.

— Мужики, не бейте! Признаюсь, зелёный змий нас попутал — не дошли мы сегодня до тупика, — раскололся он.

Сборы поисковиков заняли секунды. Уже через минуту грузовик Степана, доверху набитый мужиками, выехал из посёлка и направился по лесной дороге к старой просеке.

Я хотел остаться в стороне, но в последний момент не выдержал, ухватился за чью-то протянутую навстречу руку и забрался в кузов. Стёпа не только довёз нас до поворота, но и проехал почти три километра по следам гусеничного трактора, высадив нас в километре от заброшенного производства.

Я шёл следом за местными, освещая путь фонариком, взятым из «Рафика». И хотя формально я не указывал дорогу, именно луч моего фонаря первым выхватил из темноты ржавую, прямоугольную ёмкость, сваренную из стальных листов.

Дети отозвались на крики. Через минуту двое лесхозовцев раскрутили проволочку, почему-то намотанную на дужки ржавой дверцы, и вынесли малышей с лохматым щенком наружу.

Я облегчённо выдохнул, но сразу насторожился — здесь, в отличие от хутора пасечника, ощущалось не явное зло, но всё же присутствовало нечто недоброе. Похоже мне придётся прямо сейчас понять, что это здесь творится, и узнать, какая сволота заманила сюда детей и замотала проволочкой их узилище снаружи так, что они не могли сами выбраться.

Мужики тут же разожгли костёр, чтобы согреть продрогших детей. Степан всучил девчонке, мальчишке и даже щенку по бутерброду с колбасой и принялся разливать горячий чай из китайского термоса. Я же, пока продолжалась суета, зашёл внутрь вросшей в землю ржавой ёмкости и внимательно всё осмотрел.