— Бориса, что ли? — спросил я и получил торопливый кивок.

Алёна присела на кровать, а я встал перед ней, переваривая сказанное. Теперь у меня не осталось никаких зацепок по поводу матери. Чёрт. Я так отвлёкся на дела феода, что отложил визит к отцу на крайний срок. Думал, никуда не денется, но и где-то внутри оттягивал этот момент — любая встреча с родственниками ничего хорошего не сулила, только настроение себе портить. Мне банально не хотелось появляться в этой дыре лишний раз.

— Ты же понимаешь, что мне этого недостаточно? Он глава семейства и имеет право выстраивать, какие хочет правила. Афанасий его сын, а Борис, считай, живая собственность. Можно попытаться его засудить, но кто ж пойдёт против воли хозяина? Дворня на следствии язык в жопу засунет, а без свидетелей делу хода нет…

— Понятно в кого ты такой бессердечный… Что же мне предлагаешь и дальше с этим извергом в одном доме жить? Совесть не будет мучить?

Я заложил руки за спину и прошёлся взад-вперёд, не спеша с ответом.

— Нет, не будет.

Алёна вскочила с кровати и порывистым движением сунулась в сторону двери. Гнев и обида расчертили милое личико такой гримасой, что впору под лавки прятаться. Я перегородил ей дорогу и обхватил за талию.

— Пусти! — шикнула она, — Издеваться над собой не позволю, пусти, сказала! — она повысила голос, но это не сработало.

Как быстро, однако, эта дамочка переключалась с жалобных слёз на угрожающий тон. Прямо актриса! Я без особых усилий двинул корпусом вперёд и швырнул её на кровать, как мелкую собачёнку.

— Ты что… Ты что себе позволяешь? — испуганно забегала она глазками, ища оружие для сопротивления.

— Успокойся, — велел я ей, подтаскивая стул и садясь у выхода. — Про совесть ты, конечно, насмешила. Как хвост прищемило, о братике вспомнила, к рыцарству воззвала, к спасению принцессы, ха-ха-ха.

Она обхватила подушку, выставив её впереди себя, и выпалила.

— Что ты ржёшь, урод? Над чужим горем потешаешься, урвал себе незаконно кусок земли с дружками-бандитами и думаешь всё теперь можно? Не знала, что для тебя смешны унижения женщин и смерти стариков. О матери подумай, каковой ей! — выпалила она.

— Она мне не мать, — строго отрезал я и добавил. — Вот теперь ты похожа на мою сестрёнку. Как в старые добрые или, лучше сказать, недобрые?

Моё уточнение напомнило ей о наших истинных отношениях внутри семейства. Алёна была избалованной девицей и крайне вредной, но по уровню жестокости уступала двоюродному брату Афанасию. Вот уж кого совсем не жалко. Чего только стоит его выходка, когда он в детстве сбросил меня в холодный колодец и верещал от смеха, пока я бултыхался и плакал.

— Мне сейчас не с руки ссорится с отцом — за ним сила большая стоит, — намекнул я на тевтонцев, связи с орденом давали батюшке не только умелых воинов и магов, но и возможность давить на меня через графа. — Нужно больше подробностей, дай мне причину ввязаться в это, и я подумаю.

Сестра продолжительно зыркнула и отвела взгляд в сторону, обдумывая услышанное. Закусила губу и кивнула сама себе.

— Я немногое знаю.

— Любая мелочь сойдёт, давай об отце. Расскажи, как обычно проходит его день, куда ездит, кого принимает, с кем дружбу водит. Только шустрей, моё время не безгранично, — напомнил я ей, показывая большим пальцем за спину и намекая на ожидающих гостей.

— Что ж, да… Ммм… Так, ну, к нему ландмейстер заходит. После того нападения тевтонцы всех перевезли к нам. Дядя часто отсутствует. Мы больше не столуемся вместе — женщины отдельно едят, — она убрала подушку от себя и встала с кровати. — Ещё они с тётушкой вместе не спят.

— Давно?

— Кажется, с тех пор, как неудачно в Межмирье съездил, да, там много народу погибло. С того момента всё и поменялось, — уточнила она, попутно приводя себя в порядок перед зеркалом, руки запорхали, устраняя следы слёз. — И ещё… Странно прозвучит, но он перестал носить халаты.

— Не понял, ты о чём?

— Ну, халаты. Раньше он любил в них расхаживать как заморский визирь. Тётенька его за то часто поругивала, мол, придут гости, в каком виде он перед ними предстанет? Он ещё смешно так похлопывал себя по пузу и показывал танцем, как будет встречать, — улыбнулась она в зеркало, но это воспоминание растворилось в печальной действительности. — Меньше шутить стал и дурачиться.

— Это всё? — уточнил я.

Она повернула голову ко мне.

— Всё. А чего ты ожидал? Я как мебель в доме — ничего не решаю, и никто не мне отчитывается.

— М-да, негусто, — прохладно отреагировал я.

Алёна поднапряглась и выудила из памяти пару фактов.

— Рындин в последний месяц три раза приезжал. А, и Бориса-то дядя не дал по-христиански похоронить — в город в кирху отпевать повезли, там где-то и закопали как собаку. Теперь всё.

Она подошла ко мне, показывая на дверь.

— Денис Юрьевич заподозрит неладное, надо вернуться. Так что, поговоришь с ним?

Я убрал стул в сторону и вытащил затесавшееся в её рукав пёрышко с подушки.

— Этого мало, моя дорогая сестрица, но, кажется, я знаю, как мы поможем друг другу. Я с Агриппиной Геннадьевной в контрах, но ты для неё, как дочка родная. Уговори мачеху остаться здесь на недельку, а я подыграю. Соври что-нибудь, — пожал я плечами. — А пока будете тут, расспроси все подробности о гибели моей матери.

— Так, а что там расспрашивать? Зачахла она в болезни.

— Я слышал другую версию, будто убили её. Вытяни всё, что сможешь, потормоши брата, слуг, отца — да кого хочешь, мне плевать. Без информации я палец о палец не ударю, услышала меня?

Алёна поморщилась, но послушно кивнула.

— А теперь бегом, — я открыл дверь и качнул головой на выход, фигура девушки юркнула в проём и засеменила обратно в гостиную.

Почти всё сказанное ею мне и так было известно, а что касается факта с одеждой… Были у меня определённые подозрения. Тевтонцы — это марионетки сбежавшего из «Чёрного-4» некроманта. Я пока не знал, насколько далеко распространялось его влияние, но Ростовское графство точно под ним.

Контроль он осуществлял через артефакты IV поколения, так называемые симбионты. Нам известны только зубы, вероятно, были и другие варианты, но есть средства попроще и подешевле — живая татуировка. Она не требовала контрабанды через графа Остроградского и наносилась лично некромантом.

«Изменения в физиологии и характере, непривычная боязнь оголять тело — всё сходится. Вопрос только насколько она сильная?»

Пример Мефодия показывал крайнюю живучесть и физическую мощь. Оставивший эту отметину тёмный маг был дьявольски могуч, но мы видели и других «меченых» — они уступали Куликову во всём. Вряд ли самому барону подарят дрянное тату. Нет, там должно быть нечто особенное…

Выходит, отец теперь слуга некроманта?

«Пока не доказано обратное, это всего лишь предположение. Его могут использовать втёмную, как самую обычную марионетку».

Звучало логично: барон наводнил свои владения прихвостнями ордена, боясь завоевательного похода сына. Нельзя исключать страх из этого уравнения. Порой под давлением мы сами доводим себя до точки невозврата, обостряя в себе всё дрянное. Черноярский-старший лишь подтверждение этого правила.

— А вот и Владимир, дорогой, здравствуй. Что же ты с пустыми руками? Вот держи, — ко мне подсочил захмелевший Шеин и сам из бутылки налил глубокую чарку. — Пусть льётся, пусть разливается эта пряная влага Бахуса! — приговаривал он, устраивая представление и поднимая горлышко всё дальше, на пол угодило несколько капель, но он не обратил на это внимание. — Вот, пригуби.

Я кивнул ему и, чтобы не оскорблять гостей, демонстративно влил в себя половину и вытер губы рукавом. От жадных хмельных глаз аристократов это не укрылось, и они оскорблённо сощурились, но я поднял руку, чтобы привлечь к себе внимание.

— Уважаемые гости, я забыл про тост, немедленно исправляюсь. Для меня честь принимать вас здесь в Таленбурге, в, не побоюсь этого сказать, будущей житнице всего графства. У меня большие планы на этот город, но об этом позже. Сегодня мы веселимся и отдыхаем — никаких дел. Посему в знак моей признательности, примите скромные дары, а это я пью до дна, — я поднял чарку и осушил её под одобрительные хлопки и выкрики.