— Я Аглая, – выпалила сразу, потому что это был единственный вопрос, на который знала ответ. – То есть… Аглая Заречная, и я потомственная ведьма. А это мой дом, само место называется «Тихая Заводь». А вы...

Я замолчала, потому что поняла, что понятия не имею, кто он.

— Меня зовут Кесарь Горский, – сказал он, и когда я услышала его имя, чуть не рухнула в обморок. – Генерал Горский. И я требую, чтобы меня немедленно выпустили, иначе...

— Иначе что? – полюбопытствовал Феня, который успел устроиться на столе и теперь наблюдал за нами. – Вы объявите нам войну? Или начнёте осаду? Ах, а может, вы подтянете артиллерию? Ой, вы не сможете, потому что ваши возможности на данный момент весьма и весьма ограничены. Точнее, их вообще нет.

Генерал Горский опасно сузил глаза.

— Вы отвечаете за этого животного? – спросил он ледяным тоном.

— Он мой фамильяр, – пискнула я. – И он обычно не такой... То есть он всегда такой, но обычно он не такой... Вот…

— Я, на минуточку, единственный разумный источник в этом доме, – с достоинством объявил Феня. – И если вы, генерал, собираетесь здесь задержаться, то советую привыкать к нам.

Генерал Горский прикрыл глаза. Я видела, как дёрнулся его кадык, напряглись желваки.

Когда он снова открыл глаза, в них было спокойствие человека, который только что принял трудное решение.

— Хорошо, – произнёс он тихо. – Я пока подожду, но когда выйду...

Он не закончил фразу.

Не закончил потому, что я, сделав шаг к клетке, чтобы что-то сказать, например, извиниться, объяснить, провалиться сквозь землю, поскользнулась в зелёной луже, взмахнула руками, потеряла равновесие и, ударившись головой о прутья, потеряла сознание.

Последнее, что я услышала, был голос Фени:

— Ну вот, теперь у нас два пленника. Только один в клетке, а второй в собственной голове. Глаша, ты как всегда, в своём репертуаре...

Потом всё погрузилось в темноту.

— КЕСАРЬ —

Всё началось с того, что климатологи соврали.

Впрочем, я привык к тому, что климатологи врут чаще, чем политики на предвыборных собраниях.

Разница лишь в том, что политики хотя бы стараются, чтобы их ложь звучала красиво.

Солнечный день, говорили они.

Ясное небо, говорили они.

Идеальная погода для торжественного марша, говорили они.

Я смотрел в окно.

За окном после хорошего солнечного утра и даже почти после обеда резко стало серо, сыро и неуютно – небо напоминало старую армейскую шинель, а дождь пошёл с таким упорством, будто тренировался брать высоту.

— Ваше превосходительство, – адъютант Свиридов появился на пороге кабинета с папкой сводок в руках и с выражением лица, которое бывает у человека, который очень хочет куда-нибудь уехать, но не может, потому что начальник ещё не обедал и даже не завтракал. – Последние данные от партнёров из восточных королевств.

— Кладите, – кивнул на стол, который уже ломился от бумаг.

Свиридов положил папку сверху, на самую высокую стопку.

— Ещё... – адъютант замялся. – Ваша матушка прислала вам записку.

— Что там? – я поднял бровь, хотя уже знал ответ.

Матушка всегда присылала одну и ту же записку.

Вариации были незначительными, менялось только время обеда и то, кого именно она нашла мне в невесты на этой неделе.

Свиридов протянул сложенный листок.

Бумага пахла фиалками, матушка была непоколебима в своей любви к этому аромату, даже когда писала о вещах, которые к фиалкам не имели никакого отношения.

Развернул записку.

Почерк матушки был круглым, старательным, с завитушками, которые она добавляла, когда хотела казаться безобидной.

За двадцать три года службы я научился распознавать такие ловушки.

«Сынок, заезжай ко мне на второй обед. Повара приготовят твой любимый суп. И соседка будет со своей племянницей. У неё очень хорошая родословная. И она умеет вышивать. Ты же любишь вышивку…»

Я скрипнул зубами, потом выдохнул.

Никогда в жизни я не питал любви к вышивке.

И вообще не питал любви ни к чему, что нельзя было бы починить, разобрать на части или использовать в боевых действиях.

— Ответить? – осторожно спросил Свиридов.

— Да. Ответьте ей, что я занят. Что буду сегодня до вечера в казармах. Что у меня совещание. Что...

И я не успел закончить, потому что дверь кабинета распахнулась и на пороге возникла она.

Матушка Адалина Горская была женщиной невысокой, круглолицей и с седыми кудряшками. А её глаза умели смотреть так, что генералы, прошедшие не одну кампанию, начинали чувствовать себя нашкодившими щенками.

— Сынок, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Ты всё ещё на работе? Ты совсем себя не бережёшь…

— Матушка, – я встал, одёрнул мундир и мысленно приготовился к обороне. – Что вас привело сюда?

— Ох, родной, я не спала всю ночь, – сообщила она, проходя в кабинет и не глядя на Свиридова, который попытался сделать себя максимально незаметным. Получалось у него плохо, так как Свиридов был ростом под два метра и даже в углу казался памятником самому себе. – Не спала я, Кесарь. А знаешь, почему?

— Почему же? – спросил её, чувствуя, как левая бровь начинает подёргиваться.

Это была старая, хорошо знакомая атака.

Матушка никогда не начинала сразу.

Сначала она наводила артиллерию – вздохи, паузы, многозначительные молчания.

Потом переходила к пехоте, то есть к прямым обвинениям.

И лишь затем шла врукопашную.

— Потому что я старая женщина, – сказала матушка, опускаясь в кресло, которое Свиридов мгновенно пододвинул. – Мне уже шестьдесят пять. Мои подруги уже нянчат внуков, некоторые даже правнуков. А я? Я нянчу... кота, Кесарь! Это унизительно!

— Матушка, у вас нет кота, – осторожно заметил я.

— Вот именно! – воскликнула она. – У меня нет даже кота! Потому что завести кота – это ответственность, а я хочу ответственность другого рода! Я хочу маленькие ножки, которые топают по паркету! Я хочу капризный голосок, который требует сладкого! Я хочу баловать дитя! Хочу...

— Матушка, – я устало потёр переносицу. – Мы уже много раз обсуждали этот вопрос.

— Мы обсуждали этот вопрос сотни раз! – матушка хлопнула ладонью по сумочке и перешла в наступление. – И каждый раз ты говоришь одно и то же! «Придёт время», «встречу ту самую», «не намерен создавать семью ради вашего каприза». Кесарь! Неужели ты забыл, что тебе уже тридцать восемь лет! В твоём возрасте твой отец уже командовал полком и брал меня с тобой на руках!

— Я тоже командую полком, – напомнил ей. – И отец...

— Мы с ним были уже давно и прочно женаты! – отрезала матушка. – У него была семья! А ты... ты, Кесарь, превращаешься в чёрствого мужлана, который только и умеет, что командовать «смирно» и «вольно»!

— Матушка, я...

— Я готова даже на бастарда! – выпалила она, и в кабинете стало очень тихо.

Свиридов, который до этого момента считал себя невидимым, закашлялся.

— То есть, вы сказали... – осторожно начал я, чувствуя, что разговор зашёл на территорию, куда даже мои генеральские погоны не давали права заходить.

— Я сказала то, что сказала! – матушка поджала губы. – Хоть на стороне сделай ребёнка, мне уже всё равно! Я хочу, наконец, чтобы в моём доме был слышен детский смех, а не твоё вечное «приказываю» и «немедленно доложите королю»!

— Матушка, – вздохнул я, встал с кресла и подошел к ней, присел на край соседнего кресла, взял её руки в свои. – Я всё понимаю, но создать семью... это не так уж и просто. Это значит, что я должен каждый день просыпаться рядом с человеком, которого выбрал. Она должна стать мне опорой, и стать той, кому я доверю свою спину. Но я не могу...

— Не можешь что? – матушка смотрела на меня с вызовом, но в уголках глаз уже блестели слёзы.

— Я не могу сделать это просто потому, что так надо, – произнёс тихо. – Не могу взять в жёны первую встречную только для того, чтобы у вас появились внуки. Я видел слишком много браков, которые держатся на долге и обязанностях. Супруги в этих союзах слишком успешно делают друг друга и своих детей несчастными. Я не хочу так.