— Заезжайте на лёд и направляйтесь к затопленным районам! — приказал я, продолжая выстраивать конструкт.

Метровые стены по бокам и ледяная дорога, до самого дна, а потому достаточно стабильная, чтобы без труда выдержать и грузовик, и толпы народа, которые должны были по ней пройти.

Но чем дольше мы держали единение, тем слабее становился резонанс, и я понял, что даже так моя энергия гасит эмоции Марии и берёт верх над её природой.

— А жопа у тебя действительно стала слишком толстая, — заметил я, и конструкт стабилизировался, быстро уйдя вдаль на несколько десятков метров. — Наверное, ты слишком расслабилась после родов. Решила, что раз у меня три супруги, то больше я брать не стану…

— Кобель несчастный! Я всегда знала, что ты такой! — со слезами злости на глазах выкрикнула Мальвина, но единение со стихией льда достигла пика. Правда, пришлось приложить немало усилий, чтобы она была направлена не против меня или людей, а на воду, формируя прочную дорогу между домами.

— Уходите к городу! Быстрее, пока его величество держит конструкт! — кричали военные и мокрые от дождя и паводка люди шли по ледяной дороге.

— Передайте, чтобы им обеспечили сухую одежду и горячее питание! — приказал я, стараясь не отвлекаться от жены.

— Ты же мне гадости говоришь, чтобы людей спасти? — спросила Мария, когда в очередной раз моя энергия в её теле возобладала.

— Ты всегда была злобной, меркантильной и мелочной тварью, которая запоминает каждую обиду, а хорошее воспринимает как нечто само собой разумеющееся, — продолжил я, но в этот раз усиление было минимальным. — А без нас трон, и в самом деле, передадут сыну Ангелины, а не твоему.

— Конечно, ведь если мы не выберемся, нового ребёнка я родить не смогу, — горько хмыкнула Мальвина, и я понял, что перегнул палку. И с закачкой энергии, и с провоцированием супруги. Вот только работа даже близко не была закончена.

— Да. Прости, как я и сказал — это не твоя вина, это твоя беда, — сказал я, прекратив вливать в девушку силу. — А я стал главой государства без армии, без флота, с тварями у границ и соседями, что хотят нас разорвать на куски… Отошли все от борта, кроме водителя!

— Есть! — раздалось испуганное снаружи, но я даже не обратил на него внимания, вместо этого ударив себя по щеке.

— Казнокрады, ленивые бараны, уроды! — чуть не кричал я, охаживая себя пощёчинами. — И я сам! Чего мне стоило на день раньше закрыть те врата? На неделю, месяц, не допуская эту тварь в наш мир. Бездарный осёл, тормоз…

Корабельный резонатор гудел, выдавая почти предельную мощность, личный усилитель, встроенный в костюм, покрылся изморозью, а я не прекращал, одновременно строя дорогу до самых дальних домов, на которых люди уже держались друг за друга, чтобы не утопнуть.

Я не помнил, как всё закончилось. Кажется, этот день длился и длился… Одно здание за другим, бесконечное самобичевание и подпитывание злости и раздражения, пока наконец последние жители Ханты-Мансийска не были вывезены в центр. И я просто отключился в кресле пилота.

Очнулся же я уже в знакомой спальне, в особняке рода Лугуй. Рядом спала Мальвина, прижавшись ко мне и свернувшись в объятьях калачиком. Инга сидела возле кровати в кресле, разбирая стопку документов.

— Сколько погибших? — спросил я, удивляясь собственному охрипшему голосу.

— Пятьсот семнадцать человек, — проговорила девушка морщась. — Но это только здесь. Армия не подоспела, потому что эвакуировала Сургут. Вернее, то, что от него осталось. Там больше десяти тысяч погибших, подсчёты ещё идут.

— Твою ж мать!.. — выдохнул я и уже хотел подняться, но Мария неожиданно цепко ухватилась за меня, не собираясь выпускать из своих объятий. — Проснулась? Извини, что разбудил.

— Те гадости… Что ты говорил… — сверкнув глазами, сказала Мальвина.

— Я заранее извинился и повторю — это был единственный способ.

— Ты не станешь лишать нашего сына трона?

— Нет, если он родится, он взойдёт на престол, — легко подтвердил я.

— В таком случае я не выпущу тебя из постели, пока не забеременею! — мгновенно оказавшись сверху, сказала супруга. — И чтобы ты никогда, слышишь? Никогда больше меня так не использовал!

— Господу богу помолимся… — затянул хор, и некоторые из прихожан вторили ему, едва ли попадая в такт.

Вселенская служба и поминки по всем погибшим во время стихийного бедствия, вызванного моими действиями. Да, пусть не напрямую, пусть на самом деле виноваты те уроды, что сдохли на острове Тесла в Атлантике. Но мне от этого было не легче.

— Прости, господи, детей своих грешных… — продолжал митрополит Иоанн, и хор подхватывал его молитвы.

В этот раз орден оказался бессилен. Из ста пятидесяти тысяч послушников и братьев ордена лишь трое обладали стихийными конструктами, да ещё и слишком слабыми, чтобы можно было говорить о вмешательстве в дела стихии. И хотя это была катастрофа, даже из массовой гибели людей можно было вычленить неприятный, но необходимый урок.

— Ваше императорское величество, Архангел, — прилюдно поклонился мне Иоанн. — Чудеса, вами творимые во блага рода людского, облетели всю планету.

— Я лишь делал, что должен, и от остальных иного не требую, — сказал я, заставив многих приближённых согнуть спины. — Выйдите все, кроме управителей.

— Вероятно, вы хотите обсудить последние действия братьев и сестёр… — начал митрополит, когда в центральном зале храма остались только самые приближённые.

— Провал, — жёстко ответил я, и Иоанн вздрогнул. — Называйте вещи своими именами. Орден создавался не для того, чтобы действовать отдельно. Это должна была стать школа духовного роста, пусть вы и назвали её активной молитвой. Я не против. Самодержавие и православие — основа Российской Империи. Я не собираюсь выбивать второй столб. Но и требовать от вас меньше, чем вы обязаны были сделать, не стану.

— О чём вы говорите, ваше величество? Как только начались паводки, мы немедля стали собирать добровольцев, снаряжать целые караваны, а потом на рыбацких лодочках вывозить застрявших в воде.

— А что вы должны были сделать? — с прищуром посмотрел я на митрополита, и он нахмурился, пытаясь сообразить, что от него требуют. Всё же, в отличие от Филарета, он не был ни странником, переродившимся с единственной целью, ни политиком, что сумел бы дойти до священного престола своими силами.

— Подскажу! Вы должны были — обязаны! — обратиться к властям, армии и флоту, чтобы выяснить у них, где сейчас нужнее всего ваша помощь, — чеканя каждое слово, говорил я. — Если бы вы не бросились всеми силами на ближайшие деревни и села, которые могли уйти своим ходом, а узнали, где на самом деле нужна помощь, то спасли бы десятки тысяч людей.

— Но ваше величество, орден не является частью государственной системы. Мы — добровольцы в лоне церкви… — попытался отстоять свою позицию, митрополит и, вздрогнув, отступил на шаг, когда за моей спиной загорелись крылья. Миг, и все остальные, кроме моих супруг, опустились на одно колено. А затем Иоанн не выдержал.

— Вы МОЙ орден! — сказал я, и слова разлетелись по храму, отразившись даже от купола. — И ваше бездействие, ваши провалы — это мои провалы! Это непозволительно!

— Простите, господин, — не поднимая головы, сказал Иоанн.

— Бог простит, а я постараюсь, чтобы больше таких ошибок не совершалось, — выдохнул я, гася конструкт, после чего в храме стало заметно темнее. — Примешь ли ты моё решение, каким бы оно ни было?

— Приму и исполню в точности, — с готовностью ответил митрополит.

— Поднимитесь все, — выдохнул я, очищая себя от посторонних эмоций. — С этого момента орден будет разделён на несколько. Церковный орден «Александра Невского» остаётся. Возглавит его митрополит. Но братьями в нём будут лишь капелланы и прошедшие полную военную службу до офицерских чинов.

— А как же те, кто оборонял Рубеж? — нахмурился Иоанн.

— Если они хотят быть братьями — поступят в войска, переведясь в другие ордена, — жёстко сказал я. — На каждого брата не может приходиться больше ста послушников, и только если он сам сумел продвинуться в освоении активной молитвы и стал наставником.