Операция была расписана буквально по минутам. Мои группы разведчиков, лучшие из тех, кто прошел школу выживания в лесах, выдвинулись к селам задолго до рассвета. Это была работа, требующая не ярости, а предельного хладнокровия. В каждом из трех сел схема была одинаковой. Никаких снятых часовых, никаких следов присутствия. Разведчики в немецкой форме, это что бы если кто случайно их заметит не поднял тревогу, глубоко ночью просачивались сквозь периметр, используя «мертвые зоны» — те самые участки, которые охранение считало непроходимыми. Они добирались до кухонь — огромных стационарных котлов, в которых с вечера повара уже заливали воду для утреннего кофе и каши. Смерть входила в эти котлы тихо. Пара ампул концентрата, перемешанная деревянной ложкой — и система была заряжена. Разведчики уходили так же незаметно, как появлялись, оставляя после себя нетронутый спящий лагерь, который даже не подозревал, что утром он перестанет существовать.

Утро началось как обычно. Немцы встали по сигналу, умылись, выстроились в очередь к полевым кухням. В воздухе плыл запах свежего кофе и дыма. Тысячи солдат СС, уверенные в своей силе и безопасности, принимали порции завтрака, которые для них были последними в этой жизни.

Я ждал в лесу, на удалении пары километров, на часах было семь утра. К сожалению быть сразу в трёх местах я не мог, а потому выбрал именно этот лагерь из-за того. что тут располагалось командование бригадой. Забравшись на высокое дерево с удобной веткой, я в бинокль наблюдал за немецким лагерем. Он кстати разместился на самом краю села, чем хорошо облегчил нам задачу. Вот немцы потянулись завтракать, я спокойно смотрел, как они завтракают «заряженным» завтраком. Затем потянулись обычные армейские будни, но вот через пару часов появились и первые признаки. То тут, то там немцы стали падать, прижимая руки к животам. Сначала камрады пытались им помочь, но вскоре и они сами стали падать. Смерть была тотальной и бескомпромиссной. Офицеры с ужасом смотрели на это, через два часа всё было кончено. В живых остались только офицеры, они сами жили в отдельных палатках, с печью, так что даже наступившие холода их не беспокоили и питавшиеся по «элитному» рациону, выжили. Они в панике выбегали на улицы, пытаясь понять, почему их батальоны превратились в поля трупов. Они кричали, стреляли в воздух, вызывали по рации помощь, но помощи не было. Они видели своих солдат, бьющихся в конвульсиях, и не могли ничего сделать. В глазах офицеров читался первобытный ужас: они были командирами дивизии, которая растворилась без единого выстрела.

— Пора, — я поднялся, поправляя ремень автомата. — Идем добирать оставшихся.

Мне пришлось разделить свой отряд на три части, по сотне бойцов в каждом, но зато усиленные нашими пушечными БА-10 и немецкими Ганомагами. Мы вошли в села, когда там стояла зловещая тишина. В «крепостях» не осталось ни одного боеспособного солдата. Только горстка напуганных офицеров, которые при виде наших бойцов в «леших» бросали оружие, даже не пытаясь сопротивляться. Они были сломлены морально. Армейские гарнизоны сёл при этом забились в свои казармы и боялись показать нос наружу. Они видели, что мы не идём в их направлении, а работаем исключительно у эсесовцев. И это был уже не бой, это была санитарная акция. Мы проводили зачистку, дератизацию, очищая этот мир от опасных паразитов, при этом методично забирая из штабов всё: приказы, карты, секретные шифры и списки агентуры. Я ходил мимо штабелей тел, чувствуя, как внутри меня ничего не дрогнуло.

Почти всех офицеров мы также ликвидировали, в живых осталось только пара человек, причём я оставил их в живых специально. Якобы не увидели, как они спрятались. А вот всех остальных не просто убили, начальству отрубили головы и насадили их на шесты возле штабной палатки. Всё это сфотографировали и засняли на кинокамеры, пригодится для отчёта в центре. Мы уходили из сел, когда солнце стояло в зените. Бригада, которая должна была «зачистить» весь регион, перестала существовать. Не было ни бригады, ни славы СС, ни карателей. Остались только мёртвые тела, всю исправную технику мы забрали с собой, нечего добру без толку пропадать. Миссия была выполнена идеально. «Слон» был съеден по кусочкам, и теперь я ждал, что немцы предпримут теперь. И да, через пару дней, когда мы проявили фотографии, я через Мюллера отправил очередное письмо Гиммлеру.

Герр Гиммлер, все ваши отбросы успешно утилизированы, жду прибытия новой партии мусора для могилизации. Прилагаю фотографии подтверждающие утилизацию. С наилучшими пожеланиями. Гридень.

К письму приложил фотографии сделанные в лагере эсесовцев.

Берлин, Главное управление имперской безопасности.

Рейхсфюрер-СС Генрих Гиммлер получил пакет через три дня после событий в Житомирской области. Гиммлер медленно развернул листок. В кабинете пахло воском и дорогим табаком. Когда рейхсфюрер увидел фотографии — насаженные на шесты головы командования элитной бригады, то его лицо приобрело цвет пергамента. Он не кричал. Он просто медленно опустил руку с письмом на стол, и пальцы, сжимавшие бумагу, побелели.

— Гридень… — прошептал он, и в этом звуке было больше ненависти, чем во всей немецкой пропаганде.

Адъютант, стоявший в углу, замер, боясь дышать. Он знал: тот, кто заставил рейхсфюрера так измениться в лице, уже не жилец.

— Вызовите Мюллера, — голос Гиммлера был тихим, почти вкрадчивым. — И скажите ему, что если через неделю у меня на столе не будет либо головы этого «Гридня», либо подтверждения того, что он уничтожен вместе со всем своим гнездом — я лично прослежу, чтобы Мюллер занял место одного из тех, чьи головы я вижу на этих снимках.

Гиммлер смял письмо в кулаке. Он понимал: этот «Гридень» не просто убивает его людей, он насмехается над самой идеей «превосходства» СС. Он превратил элиту рейха в подопытных крыс.

— Он хочет «новую партию мусора»? — Гиммлер холодно усмехнулся, глядя в окно на серый Берлин. — Хорошо. Мы дадим ему эту партию. Но вместо солдат он получит дивизию охотников, чья единственная цель — превратить его существование в такой ад, по сравнению с которым смерть от яда покажется милосердием.

Ставка Гитлера «Вольфсшанце».

Тяжелые шторы плотно задернуты, в воздухе висит запах несвежего воздуха и лекарств. Гитлер метался по кабинету, как загнанный зверь. В руках он сжимал папку с донесением, края которой помялись от его судорожного захвата. На столе лежала единственная фотография, чудом уцелевшая после того, как адъютант попытался скрыть наиболее шокирующие кадры. Но Гитлер все равно увидел их.

— Отравили! — его голос сорвался на визг. — Элиту моего Ордена, травят, как клопов в грязном подвале! Вы позволили этим недочеловекам превратить мою гвардию в трупы, которые даже не успели вытащить оружие из кобуры!

Гиммлер, стоявший по стойке смирно, сохранял ледяное спокойствие, хотя его лицо было белее мела. Он знал: оправдания в этом кабинете звучат как приговор.

— Мой фюрер, это была диверсионная операция высшего уровня подготовки, с применением спецсредств, о которых мы…

— Молчать! — Гитлер ударил кулаком по столу, отчего графин с водой подпрыгнул. — Мне не нужны ваши оправдания! Мне нужна голова этого «Гридня». Я хочу, чтобы он не просто умер. Я хочу, чтобы его имя было вычеркнуто из истории, а местность, где он скрывается, была выжжена до состояния пустыни.

Он подошел к карте, ткнув пальцем в район Житомира, оставив на бумаге грязный след от ногтя.

— Вы просили карт-бланш для СС, чтобы «навести порядок»? Вы его получили. Теперь я даю вам последнее предупреждение. Если этот… этот «Гридень» появится в сводках еще хоть раз, я переведу всю вашу «элиту» в штрафные батальоны на Восточный фронт. Уберите этот позор с моих глаз!

Гитлер отвернулся к окну. Он чувствовал, как этот невидимый враг где-то там, в лесах, разрушает не только его полки, но и его уверенность в абсолютном превосходстве.

— И найдите предателя, — добавил он уже тише, но с такой угрозой, от которой у Гиммлера по спине пробежал холодок. — Кто-то передал им данные. Кто-то помог им это организовать. Найдите его и превратите в пыль.