Через день немцам донесли о группе диверсантов, причём это были именно те, кого они искали, а не обычные сбежавшие пленные, окруженцы или партизаны. Группа, одетая в «фирменные» лохматки, которые носили только бойцы Гридня, была замечана возле сожженной деревни. Сразу один эскадрон из пяти сотен всадников устремился туда. Когда до указанной деревни осталось совсем немного, а дорога шла через поля, по перпендикулярной дороге показалась небольшая автоколонна из десятка грузовиков. Когда расстояние сократилось до сотни метров, грузовики резко повернули и остановились, так, что теперь их зад смотрел точно на кавалеристов. Пологи кузовов вздёрнулись и из их глубины полилась смерть. Десяток Максимов открыл огонь практически одновременно. Они били не переставая, причём каждый десятый патрон был трассирующим, что позволяло пулемётчикам легко корректировать свою стрельбу. Первые ряды кавалеристов были выкошены буквально за секунды, а затем был небольшой перерыв, это пулемётчики меняли расстрелянные пулемётные ленты на новые, вернее просто вставляли их в свои Максимы. Затем избиение продолжилось, лишь после пятой двухсот патронной ленты огонь стих. На поле, усеянном телами, лишь бились в агонии раненые лошади, ни кто из всего эскадрона не уцелел. Из кузовов грузовиков спрыгнули фигуры в леших и пошли проводить контроль. На этот раз они просто давали короткую очередь из своих ППШ во все фигуры немецких кавалеристов. Закончив, бойцы споро разделали несколько убитых лошадей, а что, не пропадать же мясу, и закинув его в грузовики, загрузились сами и уехали. На следующий день то же самое повторилось ещё с парой эскадронов, и лишь узнав о происшедшем, командование бригадой поняло, что их просто выманивали в ловушки. Ситуация оказалась патовой, они имели достаточно сил для уничтожения диверсантов в прямом бою, но для этого сначала надо было этих диверсантов обнаружить и окружить. А мне уничтожить всю бригаду в сборе банально не хватит сил, и тут я кое что вспомнил, а потому уже вечером, через радиста капитана Волкова в Центр ушла радиограмма.

Срочно требуется продукция Майрановского, желательно на 2 — 3 часа. Гридень.

Москва, поздний вечер того же дня. Кабинет наркома внутренних дел.

Павел Судоплатов медленно перечитал короткий текст радиограммы, проступавший на бланке дешифровки. В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Берия, стоявший у карты фронта, обернулся, чувствуя смену настроения в комнате.

— Что там, Павел? — голос наркома был сухим, как осенний лист.

Судоплатов молча положил листок на стол, при этом не сводя с него глаз.

— Гридень. Просит продукцию лаборатории Майрановского. «Замедленного действия, на два-три часа».

Берия подошел к столу, взял бумагу, пробежал глазами. Его лицо осталось бесстрастным, но в глубине глаз промелькнуло что-то похожее на искру острого интереса, смешанного с тревогой. Он аккуратно положил листок на графитовый стол.

— Значит, Майрановского… — задумчиво протянул Берия. — Об этой лаборатории, Павел, знают только те, кто не имеет права на ошибку, и те, кто подписывал бумаги о неразглашении кровью. Круг лиц, осведомленных о работах Григория Исааковича, можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Именно, Лаврентий Павлович, — кивнул Судоплатов. — В радиограмме он не просит «яд», он прямо указывает фамилию исполнителя. Для рядового командира, пусть даже самого талантливого диверсанта, этот уровень доступа — абсолютная аномалия. Откуда ему знать, кто именно в системе занимается разработкой таких препаратов?

Берия подошел к окну, вглядываясь в темные очертания ночной Москвы.

— Он не просто знает, кто этим занимается. Он знает, что именно мы можем предложить. Это не «полевая смекалка», это знание внутренней структуры, до которой он не мог дотянуться ни из каких открытых или закрытых архивов, доступных в тылу. Он вообще знает очень многое, чего не должен знать в принципе. При других условиях я бы выдернул его в Москву и узнал от него всё. Откуда он знает о вещах, о которых в нашей системе знают единицы. Если бы не его крайняя результативность и необходимость в немецком тылу, то я немедленно выдернул его сюда. Но пока он нам необходим именно в немецком тылу.

Нарком резко развернулся.

— Отправьте ему требуемое. Лично через нашего связного, с приказом уничтожить упаковку после применения. Но усильте разработку по его «личности». Я хочу знать, кто он такой на самом деле. Если он — наш, то он лучший из того, что у нас есть. А если он играет в свою игру, используя наши ресурсы для зачистки тылов… то нам нужно быть готовыми его остановить. Пока он полностью на нашей стороне, но что будет завтра? Да, поводов в нелояльности к нам он не давал, но будет ли так продолжаться и дальше?

Судоплатов кивнул, понимая приказ.

— Выполняю, Лаврентий Павлович.

Через час из Москвы в сторону фронта ушел внеплановый ночной борт. В грузовом отсеке, в термоконтейнере с правительственными пломбами, лежали ампулы, способные превратить элитную кавалерийскую бригаду СС в беспомощную массу. «Центр» дал Гридню карт-бланш, но цена этого доверия для самого героя только что значительно выросла — он оказался под более пристальным прицелом тех, от кого невозможно спрятаться.

Немцы мгновенно выучили урок. Поняв, что эскадронная тактика ведет их на убой, командование кавалерийской бригады СС перестало посылать своих людей на известия о группах диверсантов и решило сыграть в «крепости». Они рассредоточились по трем крупным селам, расположенным треугольником, превратив каждое в укрепленный пункт с колючей проволокой, пулеметными гнездами и пристрелянными секторами обстрела. Почти три тысячи отборных карателей заперлись за стенами, полагая, что в такой концентрации сил, за укреплениями, пускай и полевыми, они теперь неуязвимы.

Они ошибались. Для Гридня это было лишь упрощением задачи, теперь ему не придётся выслеживать их по отдельности. Они сами заперли себя и теперь их даже не надо искать.

— Они думают, что это крепости, — сказал я, на совещании штаба моей бригады, изучая карту, на которой появились три точки — «Север», «Юг» и «Центр», которые соединялись красным карандашом. — А на самом деле они просто загнали себя в три огромные мышеловки.

Самолёт из Центра доставил контейнер с ядом той же ночью, чем очень меня обрадовал, но и удивил. То, что затребованное мне пришлют, я не сомневался, но так оперативно, считай практически мгновенно. В посылке было то, что должно было превратить эти гарнизоны в братские могилы. Препарат Майрановского был прозрачным, как слеза, и не имел ни вкуса, ни запаха. Идеальный инструмент для того, кто понимает, что война — это не только стрельба и белые перчатки там только для самоубийц, которые мало, что сами быстро погибнут, но и других за собой утянут.

Разведка быстро определила, где именно засели эсесовцы. Пара дней у нас ушла на подготовку. Тут как ни старайся, а если хочешь, что бы всё прошло хорошо, то подготовься. Через мальчишек мы многое узнали, надо ли говорить, какими глазами они смотрели на моих бойцов в леших и с СВТ и ППШ в руках. Уже и так по всей округе разошлись слухи одни страшней других про мою бригаду. Главное, что пока мало того, что все карательные акции прекратились, даже против евреев, которых тут было немало и которые считая немцев «культурной» нацией остались дома, а не эвакуировались. Даже в сёлах, где стояли немецкие гарнизоны, отношение к мирным жителям сильно изменилось, теперь немецкие солдаты боялись их трогать. Я тоже как бы соблюдал негласный договор и немцев там не трогал. Разумеется, что на военных объектах или в засадах на дорогах другой разговор, но и там после боя зачисток не проводили. Выжившие там немецкие солдаты прекрасно показывали, в бою свои правила, но у тебя всё равно есть шанс выжить. После боя тебя не будут добивать, а оставят и ты можешь выжить. Но вот только тронь мирное население и тебя уже ничто не спасёт. Теперь даже в населённых пунктах простые армейцы держались подальше от карателей, так, на всякий случай. Мальчишки рассказали моим разведчикам многое интересное, да и наблюдение издали через бинокли тоже принесло свои плоды. Через два дня на всех трёх объектах мои парни и осуществили диверсию.