Нет, нет и нет. Я не хочу вспоминать. Ни сейчас, ни потом. Крепко жмурюсь и…

– Катерина, у тебя все хорошо? – Тон Матильды Ивановны сильно меняется. Ее вряд ли можно назвать заботливой и чуткой, но она определенно лучше и добрее, чем пытается казаться.

Нас с ней познакомила старшая медсестра из оперблока больницы, где я на втором курсе проходила практику по сестринскому делу. Попасть туда было настоящей удачей – присутствовать на сложных операциях на мозге, поправлять маску простоявшему восемь часов за операционным столом хирургу, у которого зачесался нос, познакомиться с большим количеством уважаемых людей… Вот только реального опыта я получила там немного: мало инъекций, проколов вен для забора крови и практики прочих важных для будущего врача навыков.

Хотя именно в оперблоке я, к своему великому счастью, поняла, что нейрохирургия мне не по душе. И совсем не потому, что у главного нейрохирурга были ужасные музыкальные предпочтения (слушать Инстасамку, вскрывая череп, даже мне видится профессиональным извращением). Просто мозг слишком сложный. И некрасивый. То ли дело сердце…

Да, признаться, после практики меня сильно захватила идея связать свою судьбу с кардиологией. И не только потому, что доктор Янг была моим любимым персонажем «Анатомии страсти». Мне стало безумно интересно разобраться в том, как работает один из двух главных человеческих органов (помимо жутковатого мозга, конечно). Что происходит с сердцем, когда оно, например, «разбито», как пишут в любовных романах? Как оно решает, кого ему любить, а кого нет? Почему у одних оно безгранично большое, а у других холодное, как льды в Антарктике?

Возможно, я никогда и не получу ответы на свои вопросы, но это именно тот первый шаг на пути к будущему, о котором я говорила Мирону. Когда нужно определиться, в какую сторону двигаться. Потому что в учебе сильно помогает определенность: интересные темы ты начинаешь изучать более тщательно, а над другими перестаешь ломать голову, как только отвечаешь их на зачете. И пусть я еще толком не уверена, решусь ли посвятить себя именно кардиохирургии, так как это направление добавляет целый год к ординатуре и в общей картине это кажется бесконечно долго, но… по моему – и не только – мнению, к третьему курсу точно пора задуматься о том, какое место ты хочешь занимать в медицине.

«Мне пофиг, многие и к выпуску не знают, где хотят работать», – в последнюю нашу встречу ответил Мирон, о котором я стараюсь не думать, но вот он снова тут и отравляет мои мысли!

– Катерина… – напоминает о себе Матильда Ивановна.

К ней я попала в состоянии, близком к панике. Осознав, что по-прежнему недостаточно уверенно держу в руке шприц, я прожужжала медсестрам из оперблока все уши. Они же в свою очередь свели меня со старшей в поликлинике при той же больнице, где я могла бы по возможности и желанию практиковаться на живых людях. Так я и очутилась под крылом у Матильды Ивановны.

– А? Я… – Что она спросила, что она спросила? – Да нормально у меня все!

Я наигранно усмехаюсь. Вру напропалую, и она это понимает – у нее не взгляд, а самый настоящий детектор лжи.

– Давай-ка с личными проблемами точно на выход.

Ну, хорошо хоть пончики мои не прогоняет, глазурь и правда вкусная. И да, я прекрасно помню, как на утренних летучках, на которых я обычно зевала, потому что рано вставать для меня – самое жуткое наказание, работникам без конца повторяли, чтобы все домашние проблемы они оставляли за порогом больницы. Но я также помню, как Матильда Ивановна утешала Нину, молоденькую медсестру из другой смены и мать двоих детей детсадовского возраста, которой изменил муж. Матильда Ивановна могла приложить обидным словом за кривые руки, но всегда, когда было нужно, помогала и объясняла по десять раз, что и как сделать, а еще отвечала на бесконечный поток моих вопросов, от которых уставала и я сама.

– А то дай тебе волю – жила бы здесь, – недовольно приговаривает она.

Что правда, то правда. Особенно если учесть, что мне теперь и жить-то негде…

Я быстро переодеваюсь в легкий летний сарафан, в котором надеюсь не спечься в сорокаградусную жару, что ударила по городу, пытаясь расплавить пыльный асфальт и наши мозги. Складываю одежду и сменные кроксы в сумку, прощаюсь с Настей и Соней, которые ставят процедурный кабинет на кварцевание, чтобы отправиться на законный обед. Выбегаю на улицу, вдыхаю кипяченый воздух и… плетусь домой, как сонная муха, время от времени перебегая из тени в тень.

Телефон предательски жжет руку, но я не могу убрать его в сумку, потому что… а вдруг? Вдруг я пропущу важный звонок?

Не пропускаю, так как никто и не звонит.

А открывает дверь Вика. Вся в черном. С намного более черными, чем я видела утром, волосами (ну хоть закрасила то розовое безумие). И с черным лаком на коротких ногтях.

– Кажется, перед уходом я оставляла тебя на диване в другом виде, – заходя в квартиру, откуда нам уже вечером придется съезжать, и еле ворочая языком от жары, произношу я. – О да-а… – Прикрываю глаза и, как под гипнозом, шагаю навстречу прохладным потокам воздуха, вылетающим из волшебного кондиционера.

– Я устала от красок и хочу монохрома, – вещает Вика загробным тоном, а после демонстративно возвращается на диван и почти с головой зарывается в декоративных подушках. – Черный цвет передает мое внутреннее состояние.

Дома темно, окна плотно зашторены. У нее внутреннее состояние вампира?

– Мама звонила? – разуваясь, спрашиваю я.

– Мама звонила, – подтверждает Вика.

Понятно. Я не удивлена. Мама умеет профессионально портить настроение на несколько недель вперед, если чем-то недовольна. А побегом Вики, которая теперь готова спать на вокзале, лишь бы не возвращаться домой, она точно недовольна особенно сильно.

– Тебе идет.

Я прохожу мимо приготовленных у стены чемоданов с моими вещами и впускаю немного солнца в комнату – достаточно, чтобы перестать щуриться.

– Спасибо, фу-у-у! – Вика шипит на меня и с головой прячется под пледом, один лишь нос торчит.

Я огибаю диван и, усевшись рядом, сдергиваю с нее покрывало:

– Если ты сейчас заблестишь на солнце, как Эдвард, я очень удивлюсь, потому что не разгадала тебя раньше.

– Ты мой личный сорт… чего-то там, не помню чего, – надув губы, недовольно выдает она. Как всегда, делает вид, что «Сумерки» не тронули ее черствое сердечко. Но надо было видеть, как она страдала из-за Джейкоба во время нашего прошлогоднего марафона кинофраншиз. Вкусы на парней у нас, к счастью, всегда были разные.

Вика в два полупрыжка придвигается ближе ко мне, кладет голову на мое плечо и заговаривает уже совсем другим тоном:

– Как думаешь, может, мы не помешаем девочкам на этом диване? Вдруг они нас и не заметят?

– Мы же не грязные носки, чтобы нас не замечать, – вздыхаю я. – Помешаем. Ты даже не представляешь, насколько много их может быть, когда Даша раскладывает конспекты, а Вася – коврики для йоги.

Тут же раздается щелчок замка, открывается дверь, и на пороге появляется Вася.

– Кстати о ней.

Она не заходит, а будто бы заплывает в квартиру с блаженной улыбкой и кривым пучком на голове, никого вокруг не замечая.

– Вася, привет! – здороваюсь я, но та и бровью не ведет, едва ли удостаивает взглядом. – У нас все под контролем, мы скоро уйдем.

– Ага, – кивает она в пустоту, пронося себя мимо нас в свою комнату.

– Мне показалось или у нее засос на шее? – спрашивает Вика, озвучивая мои мысли.

– Может, это третий глаз, который начинает открываться? – Я пожимаю плечами, и мы вместе прыскаем от смеха.

Я понимаю, что отвлеклась и забыла про телефон, как раз в тот момент, когда он начинает звонить. Я прыгаю на ноги, будто меня катапультировали с дивана.

– Мирон! – Тычу экраном Вике в лицо. – Это Мирон! Это он!

– Так бери трубку. – Спокойствию сестры позавидовали бы египетские сфинксы.

– Он одумался! Я же говорила, что одумается!