— Датчики на внешнем периметре, — сказал он ровным, пугающе спокойным голосом. — Кто-то у ворот. Времени нет.

Демид дёрнулся к плите, вскидывая руки для отмены рун.

— Не трогай! — рявкнула Лиза.

Он замер. Все посмотрели на неё.

Серебряные жилы под кожей разгорелись так, что светились сквозь брезент комбинезона, и Ядро в груди, вычищенное когда-то Ярославом, накачанное Бездной и звёздным железом, гудело ровно и мощно, как турбина.

Мысль была простая и злая. Магия сдохнет, как только эти консервные банки войдут в дом. Значит, магия не должна ничего держать. Пусть держит физика. Физику ещё никто не выключал.

— Магия — это лишь инструмент, — пробормотала она, шагая к шахте лифта. — Дед, ты гений.

— Знаю, — согласился Корней. — А что я сделал?

Лиза не ответила. Она рванула решётку шахты, сунула руку внутрь и потянула. Трос, толстый, стальной, в руку толщиной, полез наружу с протяжным стоном.

Его она вплавила прямо в плиту. Не привязала, не зацепила крюком, а вварила намертво, вживила металл в металл, так что теперь их разделить можно было разве что вместе с куском пресса. Магия коснулась стали на две секунды и ушла. Дальше работало только железо.

Второй конец троса Лиза перекинула через несущую балку под потолком. Потом через вторую, соорудив грубую, уродливую, но безотказную систему блоков, и вывела трос вниз, к полу, в мёртвую зону за каменным выступом.

— Демид, дырку мне в базальте. Вот здесь. Узкую.

Демид, уже сообразивший, к чему идёт дело, пробил отверстие одним движением.

Из обрезка водопроводной трубы Лиза за три вдоха выковала шплинт. Массивную стальную чеку с ушком, гладкую, точно подогнанную. Пропустила через петлю троса и вбила в базальт по самое ушко.

Трос натянулся и застыл. Три тонны шипастой смерти повисли под потолком на честном стальном слове.

— А спусковой крючок? — дед подкатился ближе, разглядывая конструкцию.

— А вот.

Из кармана комбинезона Лиза достала моток рояльной струны. Обычной, бритвенно-тонкой, из тех, что Демид использовал для разметки. Ни капли маны, ни единой руны, просто проволока.

Один конец к ушку чеки. Второй через холл, поперёк коридора смерти, на высоте голени, и в тени каменного выступа струна становилась невидимой напрочь.

— Наступают на струну, — Лиза выпрямилась и вытерла ладони о комбинезон, — струна выдёргивает чеку. Чека отпускает трос. Трос отпускает плиту. Плита… — она пожала плечами, — плита делает остальное. Масса, трение, ускорение свободного падения. Враги могут заглушить магию, но Ньютона хрена с два они отменят.

В холле повисла пауза.

Дед Корней подъехал к струне, протянул руку и осторожно тронул её пальцем. Струна отозвалась низким, чистым гудением, как басовая нота на рояле.

— Натяжение правильное, — хмыкнул он. Помолчал, глядя на Лизу снизу вверх единственным глазом. — Молодец, девка. Под Выборгом в восемьдесят четвёртом из тебя вышел бы толк. Сапёром бы взял. Не глядя.

От старого вояки это было равносильно ордену. Лиза почувствовала, как что-то тёплое толкнулось в груди, но виду не подала. Только фыркнула:

— Под Выборгом небось и дома не приходилось разбирать.

— Под Выборгом, деточка, чего только делать не приходилось, чтобы остановить Бездну. В моменте у нас были лишь лопаты и вера в лучшее.

Артефакт дяди Бори пискнул в последний раз и заглох. Боря аккуратно поставил графин под лестницу, поправил очки и взял с камина монтировку. Держал он её неумело, как бухгалтер, но держал крепко.

— Внешние ворота, — сказал он тихо. — Прошли.

Демид встал у своей каменной воронки, положив ладони на гранит. Лиза перехватила разводной ключ поудобнее, чувствуя привычную, родную тяжесть, и заняла место справа от коляски.

Дед Корней вскинул двустволку, упер приклад в плечо и повёл стволами вдоль коридора смерти. На его лице расплылась улыбка, от которой у нормального человека стыла бы кровь.

— Ну, гости дорогие, — почти ласково произнес он. — Милости просим. У нас тут и ежи, и капканы, и три тонны на десерт.

Свет в холле мигнул и погас. Где-то за стенами, у самых дверей, что-то тяжёлое ступило на гравий.

Логово ждало.

Граф Соболев

Если бы кто-нибудь месяц назад сказал графу Соболеву, что он будет болтаться в прозрачном контейнере на поясе у бабы в скафандре, граф приказал бы утопить шутника в отстойнике комбината.

А вот поди ж ты. Болтался.

Контейнер мерно покачивался в такт шагам Весты. Внутри пахло стерильностью и чуть-чуть самим графом, потому что соболиное тело, будь оно неладно, линяло от стресса.

«Био-дрон, — мысленно скривился Соболев, вылизывая лапу. Тело требовало, а спорить с инстинктами он устал. — Двадцать поколений за спиной. Личное знакомство с тремя министрами. Био-дрон».

Охотники шли через осенний лес, спускаясь в неглубокий овраг. Шли открыто, не таясь, тремя тусклыми силуэтами среди золотых берёз. Ни разведки, ни охранения, ни малейшей попытки прикрыться.

Так ходят либо идиоты, либо те, кому очень давно никто не мог навредить.

Граф склонялся к первому варианту. Ему так было приятнее.

И тут соболиные уши, чуткие до неприличия, поймали звук. Тонкий, комариный гул высоко над кронами.

Соболев скосил глаза-бусины вверх. Над лесом, размытый маскировочными рунами до состояния дрожащего воздуха, висел имперский гексакоптер. Модель «Сыч-7», если граф не путал каталоги. Тепловизор, считыватель мана-следов, лазерный целеуказатель.

Внутри пушистого тельца всё сладко сжалось.

«Ах вот оно что, — граф прижался носом к стенке контейнера, чтобы не пропустить ни секунды. — Комитет не проспал портал. Комитет работает».

Он узнавал почерк. Никаких дуэлей чести, никаких вызовов и предупреждений. Классический огневой мешок: дрон-наводчик сверху, растяжки по дну оврага, пулемётные позиции на флангах, снайперские пары на господствующих высотах. Гостей заводят в низину и перемалывают перекрёстным огнём, пока от них не останется мокрое место.

Против такого не пляшут даже архимаги.

«Давайте, ребятки, — Соболев довольно зажмурился. — Покажите этим жестянкам, как Империя встречает незваных гостей. А я посмотрю. Из первого ряда, что особенно приятно».

О том, что вместе с Охотниками могут нашинковать и самого Графа, он как-то не подумал. Сказывалось то, что сохранить удалось лишь примерно восемьдесят процентов интеллекта.

Кросс, шагавший впереди, зацепил голенью невидимую нить лазерной растяжки.

И лес взорвался.

Грохнуло так, что контейнер швырнуло вбок, а графа размазало по стенке.

С обеих сторон оврага одновременно рявкнули мины направленного действия, и в Охотников хлестнул ливень вольфрамовой шрапнели. Каждый шарик нёс руну бронебойности, каждый летел втрое быстрее звука. Вековые сосны на пути этого ливня срезало, как траву косой. Стволы в обхват толщиной падали с треском, срубленные на уровне груди.

Пыль ещё не осела, а с флангов уже ударил перекрёстный огонь.

Никаких файерболов и молний из пальцев, которые так любят показывать в лицейских учебниках. Работали тяжёлые рунные пулемёты, плюющиеся сгустками спрессованной плазмы, и работали грамотно, короткими очередями, перекрывая сектора.

С холмов подключились снайперы. Антиматериальные винтовки били с оттяжкой, солидно, и граф знал эти патроны. Дорогущие, штучные, с эффектом пространственного схлопывания. Такая пуля при попадании сминает в точку кубометр всего, что окажется рядом, включая броню, кости и последние слова.

Овраг превратился в ревущий ад из огня, дыма. Земля дрожала. Контейнер трясло, как погремушку в руках младенца, и графу было по-настоящему страшно, но сквозь страх пробивалось злорадное, тёплое ликование.

«Идеально! — мысленно аплодировал он, вцепившись коготками в стенку. — Плотность огня, темп, дисциплина! Имперский стандарт во всей красе! Да от вас, голубчики, даже опилок не останется. А я ведь говорил. Ну, не вам говорил, но говорил же!»