— Тьфу ты… — он покачал головой. — Молодежь. Ну молоде-е-ежь. Набрались по мирам дурацких привычек все усложнять. Сурмамы, пересадки, искры в чужих Ядрах… Обычным путем размножаться уже разучились? Встретились, полюбились, родили. Нет, надо цирк с переселением устроить, чтобы отец чуть инфаркт не получил. У меня, между прочим, сердце!

— У тебя их четыре, — заметил я. — И это я про запасные в пространственных карманах молчу.

— Вот именно! И все четыре сейчас прихватило!

Он еще раз оглядел прихожую: дочь с чужим пузом, лису в хвостах, ученую с диаграммами, банку с богиней, трех Охотников на коврике и Архимага, старательно изображающего обморок на банкетке.

— Дурдом, — заключил Батя. — Не Логово, а дурдом с самообслуживанием… Ладно. Разберемся. Внук есть внук. Потом расскажете, как он очутился… не на своём месте.

Софья в углу тихо просияла. Диана показала мне язык с видом «а я говорила, что батя нормальный».

— Так, все! — отец хлопнул в ладоши, и хлопок вышел с легким сверхзвуковым эхом. — Семейный совет объявляю закрытым. Ярик! Где твоя кухня? И где обещанные пельмени? Ручной лепки, со сметаной, как клялся! Живо на стол, а то я вас сейчас сам съем. Начну с самых бронированных, в них железа много, полезно.

Охотники у стены заметно напряглись.

— Кухня прямо и налево, — сказал я. — Тесто с меня, лепят все. Семейная традиция, только что придумал.

— Вот это по-нашему, — одобрил Батя и зашагал вглубь дома, на ходу закатывая рукава.

На верхней ступеньке лестницы Чатик довольно перекатился с боку на бок. Сотня глазок вспыхнула и сложилась в большой, сияющий узор: ???.

С банкетки осторожно подала голос Ксения:

— Яр… А теперь можно официально прийти в сознание? Или там дальше еще хуже?

— Приходи, — разрешил я. — Будешь лепить пельмени с богом.

Пауза.

— Знаешь, — задумчиво сказала Мясорубка Уложения, — я передумала. Побуду без сознания еще часок.

До первой пельмешки оставалось сорок минут.

Я, конечно, об этом ещё не знал. Оставив Ксюшу на попечение Андреевой и Леры, я вышел назад в коридор. И прищурился.

Какого?

Я застыл посреди разгромленного коридора и моргал, потому что по глазам наотмашь било утреннее солнце.

Секунду назад была ночь. Дым, воронки, боль от штыря в моей груди и общее ощущение, что город пытались стереть ластиком. А теперь за разбитым окном сияло морозное утро, наглое и безмятежное, как будто ничего не случилось.

Грудь фантомно зачесалась. Там, где недавно торчала эта техномагическая заноза, дыра затянулась, но память тела осталась. Я поскрёб рубец через халат и покосился на Батю.

Безумный Бог, пожиратель галактик и гроза космических ведомств, стоял рядом и с хрустом потягивался, как дачник после электрички.

— Слегка крутанул шестерёнки метрики, — пояснил он, не дожидаясь вопроса. — Твои беременные в бункере честно проспали восемь часов, как врач прописал. А для тебя и двора прошло минут двадцать. Усталость я откатил. Раны тоже. Считай, утренняя свежесть по акции.

— А законы физики не обидятся?

— Законы физики, Ярик, обижаются молча и в письменном виде. Разберусь.

Я огляделся. Коридор выглядел так, будто в нём разводились и делили имущество два урагана. Косяк оплавлен, стены в копоти, под ногами хрустит кирпичное крошево.

— Ремонт ты тоже откатишь?

— Ремонт закаляет характер, — отрезал Батя. — Я в твои годы вообще жил в постоянном ремонте. Иногда даже без обоев.

С этими словами он подмигнул мне лавово-оранжевым глазом и заявил, что идёт на кухню. Потом просто исчез. Ни портала, ни вспышки. Пространство даже пикнуть не успело.

Я постоял, послушал тишину. Тишина была подозрительно мирной, а из кухни уже тянуло чем-то тревожно домашним.

Пахло фаршем и тестом.

Волчьи инстинкты повели меня на запах раньше, чем мозг успел проголосовать.

Картина на кухне требовала осмысления.

Посреди разрухи, между дырой в стене и грудой битого кирпича, стоял Безумный Бог собственной персоной. Поверх безупречного чёрного костюма, в котором он час назад жевал чужое пространство, красовался фартук в мелкий цветочек. Завязочки на широкой спине натянулись, на грани разрыва.

Рукава белоснежной рубашки закатаны по локоть. Кроваво-красный галстук заботливо заправлен за ворот, чтобы не макнулся в фарш.

— Бать, — заметил я. — Не боишься, что тебя сфоткают и будут шантажировать?

— Пусть попробуют, — он размял тесто одним движением, и мука взвилась смиренным облачком. — Последний шантажист до сих пор извиняется. Письменно и сидя в Бездне, в компании одной… хотя неважно.

В дверях зашуршало. Я обернулся.

Анжелика и Водяра застыли на пороге, заспанные, в пижамах, с одинаково круглыми глазами. Взгляды их метались от дыр в стенах к незнакомому мужику с горящими глазами и обратно, безуспешно пытаясь собрать реальность в кучку.

— Ярик, — очень ровным голосом произнесла Анжелика. — У нас на кухне посторонний. И у него глаза светятся.

— Это не посторонний, — вздохнул я. — Это папа.

— Твой отец умер, — напомнила она с интонацией человека, лично проверявшего этот факт по документам. — Андрей Волков. Покойный глава рода.

— Тот папа местный, арендованный. А это духовный оригинал.

— Ч-что? — глаза женушек округлились ещё сильнее.

Батя обернулся, и лицо его расцвело такой теплой улыбкой, что где-то в соседнем измерении, подозреваю, растаял ледник.

— Невестки! — прогудел он. — Красавицы! Обе! Одна огненная, вторая как утренняя роса. Ярик, а вкус-то у тебя мой. Ну что стоим, девочки? Не стоим. Помогаем папе!

От его ауры воздух загустел, как кисель. Спорить с этим голосом было физически невозможно. Я видел, как Анжелика открыла рот для гордого аристократического возражения, и как этот рот сам собой закрылся.

— Ты, огненная, — Батя ткнул пальцем в кастрюлю, — будешь томить воду. Только нежно! Знаю я такой Дар, базальт им плавить хорошо, а бульон испортить — секунда.

— Я… — Анжелика моргнула. — Я боевой маг. Я не грею кастрюли… ну только разве Ярика борщом угостить.

— А сегодня погреешь. Считай это тренировкой контроля. Удержишь девяносто шесть градусов ровно, без единого скачка? Или папа зря в тебя верит?

Вот это был удар ниже пояса. Анжелика вскинула подбородок, встала к плите, и под кастрюлей расцвело фиолетово-чёрное пламя. То самое, что выжигает ману из живых магов, сейчас лизало дно посуды с нежностью кота, трущегося о ноги.

— А ты, росинка, — Батя повернулся к Водяре, — следи, чтобы вода не выкипала. Ни капли лишней, ни капли меньше.

— Хорошо, — просто сказала Водяра.

Вот за что я её люблю. Ноль вопросов. Пришёл незнакомый бог, велел следить за водой, значит, следим за водой. Вода в кастрюле тут же вытянулась по стойке смирно, каждая молекула на своём месте.

— Ярик! — мне в руки прилетела скалка. — Раскатывай. И чтоб ровно!

— Я вообще-то Патриарх. Теневой правитель города.

— Правитель он. Тесто раскатать не может, а туда же, править. Раскатывай, говорю. И чтоб ровно, я сказал! Микрон вправо, микрон влево, и это уже не пельмень, а позор семьи.

Я взял скалку. Ворча про себя нечто нецензурное на языке Бездны, положил ком теста на доску и запустил Геометрию Хаоса.

Новая способность четвёртого уровня, между прочим. Желудок переварил идеальные углы Охотников, и теперь я умел навязывать материи математическую точность. Задумывалось это для непробиваемых щитов и лезвий, режущих что угодно.

Вместо этого я вычитал из теста неровности.

Скалка шла по кругу, а под ней рождались диски. Атомно-плоские, выверенные до микрона, с идеальной окружностью, которой позавидовал бы любой циркуль.

Стать полубогом, сожрать легион демонов, пережить осаду межпространственных ликвидаторов. И всё это ради того, чтобы идеально лепить кружочки.

Вершина эволюции, дамы и господа. Аплодисменты.