По коленям, надо думать. Дед всегда начинал с коленей.

— А вот и тяжёлая артиллерия, — Батя вытер руки о полотенце. — Уважаю ветеранов. Выборг восемьдесят четвёртого?

— Он самый, — процедил Корней. — А ты откуда…

— Я много откуда. Хорошо вы там держались. Особенно левый фланг.

— Левый фланг лёг, — мрачно сказал дед.

— Лёг. Но держался хорошо.

Батя щёлкнул перепачканными в муке пальцами.

Пространство вокруг коляски полыхнуло золотом. Дед Корней дёрнулся, вцепился в подлокотники, и я увидел, как его лицо перекосило от невыносимого жара в ногах и пустой глазнице.

А потом старик медленно, с хрустом, поднялся с коляски.

На своих двоих.

Ноги работали как надо. Плечи развернулись, жилистое тело налилось силой, седина потемнела до густого пепельного цвета. Перед нами стоял крепкий мужик лет сорока, и оба его глаза, ледяных и зорких, изумлённо моргали. Слуховой аппарат дед выдернул из уха и небрежно швырнул через плечо. Аппарат приземлился точно в мусорное ведро.

Никаких слёз я не дождался. Никаких дрожащих «не может быть». Корней действовал как прагматик со стажем: перенёс вес с пятки на носок, присел, выпрямился, сделал пару выпадов, проверяя колени на люфт.

Затем передёрнул затвор дробовика. Патронник сочно лязгнул.

— Работает, — констатировал дед.

После чего издал залихватский крик, от которого щенок Бездны спрятался под стол. Дед выдал прямо на полу кухни идеальную, техничную чечётку. С переходом в цыганочку. С выходом.

— Сорок лет не танцевал! — гаркнул он, отбивая дробь каблуками. — Сорок лет, малолетние вы вандалы! Яр, ты это видишь⁈

— Вижу, — подтвердил я. — И, подозреваю, сейсмологи. На своих приборах.

— Пусть завидуют!

Батя наблюдал за концертом с довольной ухмылкой человека, у которого удался и пельмень, и чудо. Мелкая на столешнице восторженно хлопала, Даня разинул рот, а Водяра тихонько улыбалась, не забывая держать воду в кастрюле по стойке смирно.

И вот на этом самом моменте в дверях появилась Елена Викторовна Андреева.

Тёща вошла как всегда: идеальный белый костюм без единой складки, укладка, не пострадавшая ни от ночного штурма, ни от законов физики, и невозмутимое лицо хирурга, которого сложно удивить содержимым этого мира.

Взгляд её скользнул по разрушенной кухне, по Безумному Богу в фартуке, по армии пельменей. Нигде не задержался.

А потом упёрся в Корнея. Глаза Елены широко распахнулись, а рот приоткрылся.

Дед прекратил чечётку на полутакте. Медленно развернулся, расправил новые широченные плечи, поиграл свежими бицепсами и подмигнул тёще. Теперь у него было два глаза, и оба смотрели нагло.

— Ну что, Леночка, — протянул он голосом, в котором солдатская хрипотца легла на молодой баритон. — Узнаёшь? Может, вспомним Выборг восемьдесят четвёртого? Я теперь, как видишь, не только из дробовика стрелять горазд. Порох в пороховницах сухой! Проверено!

Кухня затаила дыхание. Даже пельмени, кажется, перестали булькать.

Елена Викторовна быстро справилась с собой, и неторопливо заправила локон за ухо. Ни тени смущения не мелькнуло на её лице, лишь в глазах сверкали звезды.

Она окинула деда долгим, профессиональным, откровенно раздевающим взглядом врача, оценивающего пациента. Взгляд прошёлся по плечам, задержался на пояснице, проинспектировал ноги.

— Тонус мышечного корсета действительно впечатляет, — ровно произнесла она, доставая из кармана блокнот. — Регенерация тканей стопроцентная, рубцовые изменения отсутствуют, симметрия восстановлена. Любопытный случай.

Щёлкнула ручка.

— Зайди вечером ко мне, Корней. Я запру дверь и проведу тебе… глубокое физикальное обследование. Полное. С пальпацией.

Дед довольно крякнул и огладил усы жестом гусара, получившего приглашение на бал.

— Так точно, товарищ военврач. Прибуду в лучшем виде. Огурчиков захватить?

— Захвати, — не моргнув, ответила тёща. — Пригодятся.

Я медленно поднял обе ладони и закрыл ими лицо. Потом, подумав, прижал сильнее.

Бездна, услышь меня. Я твой сын, я твой наследник, я никогда ни о чём тебя не просил. Сотри мне слух. Или хотя бы воображение. Представлять личную жизнь моей тёщи и моего деда в мои планы на эту жизнь не входило. И на следующую тоже.

— Ярик, чего скис? — Батя хлопнул меня по плечу, оставив на халате мучной отпечаток. — Радуйся. Семья крепнет.

— Она крепнет в каком-то неправильном направлении.

— Правильных направлений не бывает, — философски заметил пожиратель галактик. — Бывают пельмени и всё остальное. Садись есть, остынут.

Мелкая уже тянула к столу тарелку размером с тазик. Даня усаживал теневого щенка рядом с собой, дядя Боря нежно листал Книгу Истины, не выпуская из рук фарш, а Корней и тёща обменивались через кухню взглядами, от которых у меня чесался грудак.

Пельмени заняли стол, как оккупационная армия.

Гигантские миски дымились в центре, вокруг них теснились соусники со сметаной, плошки с уксусом и нарезанный чёрный хлеб. Пахло бульоном, лаврушкой и, впервые за долгое время, обычным человеческим счастьем.

Столовая гудела. Стая стягивалась на запах со всех концов Логова, и даже дыры в стенах перестали портить настроение. Наоборот, придавали трапезе некий походный шик.

В разгар рассадки в дверях возникла Софья.

Лиса вошла бочком, робко, измотанная до полупрозрачности. Восемь с половиной хвостов волочились за ней устало, а при виде Бати все они разом поджались. Украденная память Алайи, судя по лицу Софьи, орала ей в голос: беги, дурочка, пока цела.

— О, — Батя вытер руки о фартук и пошёл ей навстречу. — Молодая кицунэ. Редкое зрелище, между прочим. Ваше племя обычно до первой сотни лет не доживает, любопытство губит.

Софья попятилась, упёрлась спиной в косяк.

— Ярик… — слабо пропищала она.

— Всё в порядке, — успокоил я её. — Это Батя. Верь ему как мне.

— Батя? — пискнула она. — Но он же… он же…

— Не трясись, — мягко сказал Батя. — У Ярика отличный вкус, я всегда говорил. Стой смирно. Дай посмотрю.

Двумя пальцами Батя коснулся её лба.

Полыхнуло. Откушенная мной половинка девятого хвоста отросла за один удар сердца, распушилась и вспыхнула фиолетовыми искрами. Следом занялись остальные хвосты, и по меху Софьи пробежали волны света, как по гриве северного сияния.

Я почуял, как её аура рванула вверх. Девятьсот лет духовной эволюции, все ступени, все испытания, все медитации на горных вершинах Лиса перепрыгнула за три секунды, между пельменем и сметаной.

Истинная Высшая Кицунэ покачнулась, посмотрела на собственные хвосты круглыми золотыми глазами.

И грохнулась в обморок. Судя по блаженной улыбке, исключительно от счастья. Я метнулся к ней на криоскольжении, успев подхватить в миллиметре от пола.

— Унесите на диван, — распорядился Батя. — Проснётся, накормите. Лисы после эволюции жрут за девятерых.

Я передал кицунэ Дане с Демидом, те утащили спящую Софью на диван в коридоре, а в столовую уже входила следующая гостья.

Ксения Тьери держала спину идеально прямо. Платиновый пучок волосок к волоску, алое платье без единой складки. Только глаза выдавали: серые, пустые, мёртвые. Так смотрит генерал, проигравший главную битву своей жизни и явившийся на трибунал добровольно.

Её Золотое Перо сломалось этой ночью. Контракт с Равновесием аннулирован, вера в Имперский Чистовик умерла. От Мясорубки Уложения остался красивый, безупречно отглаженный футляр.

Она молча села на край стола и сложила руки на коленях, словно ожидая приговора.

Батя поставил перед ней глубокую тарелку с пельменями. А рядом, вместо вилки, положил Перо.

Не то, старое, золотое и казённое. Новое было соткано из абсолютной тьмы, прошитой светом мёртвых звёзд. Оно лежало на скатерти тяжело, как ствол орудия, и еле слышно пульсировало мощью, от которой у меня зачесались клыки.

— Твоё старое Уложение писали идиоты, — буднично сообщил Батя, возвращаясь к раздаче. — Комитетчики, чинуши, трусы. Ты всю жизнь исполняла чужие ошибки, вычитывала чужой бред. Хватит.