И мы тихо выехали из Волынской в серую предрассветную муть, держа путь туда, где надеялись застать Остапа Ворона.

Дорога на Барсуковскую шла по степям и предгорьям Ставрополья. Звездочка и Буян ход держали уверенно. Мы их не загоняли, шли то рысью, то шагом.

К полудню первого дня сделали привал у ручья. Напоили лошадей, сами перекусили домашней снедью и двинулись дальше. Хан округу держал под присмотром, но никаких тревожных сигналов не подавал. Тракт жил своей обычной жизнью: подводы, редкие верховые, пыль, пашни по обе стороны дороги. Только жара донимала крепко.

— Что, Гриша, — сказал Феофанович уже под вечер, — задумался?

— Да вот и мыслю, как бы нам того черноморца не спугнуть.

— Спешить не будем. Сперва оглядимся, — кивнул мастер. — А уж потом решим, кто он нам: враг или друг.

На ночлег стали в неглубокой балке. Развели маленький костерок, похлебали немудреной похлебки, запили чаем и легли прямо на бурки, стреножив перед тем лошадей.

На рассвете снова тронулись.

Второй день дался тяжелее. Июльская жара давила нещадно. Лошади тоже утомились, зато сама дорога стала живее. Все чаще попадались телеги, поля, хутора, а к обеду и вовсе пошли места людные.

Еще раз остановились, перекусили на скорую руку и к вечеру второго дня выбрались на пологий подъем. Я первым поднялся на гребень, придержал Звездочку и огляделся.

Внизу, в теплой вечерней дымке, белели курени и темнели крыши Барсуковской.

— Ну вот и добрались, — сказал, поравнявшись со мной, мастер.

Я молча кивнул, не отрывая глаз от станицы.

— Глядишь, Гриша, тайна этого Ворона нам вот-вот и начнет приоткрываться.

И вот наконец мы добрались до Барсуковской. С гребня станица выглядела немалой. Внизу белели мазанки и курени, темнели крыши, а правее тянулась Кубань. Вечернее солнце уже не било в глаза, но жара еще держалась и уходить не спешила.

Мы с Туровым спустились к станице не торопясь. Лошадей после двух суток пути гнать не стоило, да и самим хотелось сперва спокойно оглядеться.

— Станицу эту, Гришка, лет сорок назад поставили, — сказал Феофанович, щурясь вдаль. — Хоперцы тут осели. Место раньше лихое было. По этой земле басурмане в набеги часто хаживали, пока наш брат крепко тут не встал. А нынче, вон, и школа при церкви есть, и людей полторы тысячи душ наберется.

Я молча кивнул.

Школу я и сам уже приметил. Невеликое, но опрятное строение с белеными стенами стояло неподалеку от церкви. По улице шли бабы с коромыслами, босоногая ребятня пылила пятками, у ворот одного двора станичники чинили телегу. На нас, конечно, поглядывали, но без особого интереса. Мало ли кто по тракту в станицу заезжает.

— На постоялый двор не сворачиваем? — спросил я.

— Нет. Сперва к атаману, — ответил Туров. — Коли человек у них чужой обосновался, то так быстрее узнаем.

Станичное правление стояло на площади, чуть в стороне от церкви. Дом крепкий, бревенчатый, под тесовой крышей. Возле крыльца коновязь, под навесом лавка, на которой двое стариков о чем-то вполголоса судачили. Увидев нас, один глянул внимательно, что-то сказал соседу и подкрутил ус.

Мы спешились, привязали лошадей и поднялись на крыльцо.

Внутри пахло бумагой, пылью и чернилами. За столом у окна сидел писарь, лет под сорок, остроносый и кареглазый. Увидев нас, он отложил перо.

— Здорово дневали, — первым сказал Туров. — Атаман у себя?

Писарь глянул на меня, потом снова на Феофановича.

— Слава Богу, братцы. У себя, только занят покуда.

— Будь добр, передай, что из Волынской прибыли. От Гаврилы Трофимовича Строева письмо привезли.

После этих слов писарь уже по-другому на нас посмотрел.

— Обождите, — сказал он и скрылся за дверью.

Ждать пришлось недолго. Скоро вышел плотный, уже немолодой казак в добротной черкеске и с аккуратно подстриженными бородой и усами. Шел степенно, и хозяин в нем чувствовался сразу.

— Здорово будете, — сказал он, быстро окинув нас взглядом. — Пантелей Карпович Лобода. Чем обязан?

— И тебе здравия, Пантелей Карпович, — ответил мастер. — Семен Феофанович Туров, из Волынской. Это Григорий Прохоров. Письмо тебе от нашего атамана имеется.

Он протянул сложенный лист. Лобода сломал печать, быстро пробежал глазами и снова посмотрел на меня, но уже с интересом.

— Прохоров, значит. Тот самый?

— Как есть. А тот самый или другой, мне не ведомо. Прохоровых в России матушке хватает, — буркнул я.

Краем губ атаман усмехнулся.

— Это верно. Проходите.

Нас провели в горницу попросторней. В углу стоял стол, на нем карты, бумаги, чернильница. Горели две свечи, хоть за окном еще было светло. Под образами тянулась скамья. Мы перекрестились на образа сели, а Пантелей Карпович еще раз внимательно перечитал письмо.

— Гаврила Трофимович просит содействие оказать, — сказал он наконец. — И пишет, что дело у вас деликатное. Это я и без письма вижу. Ну, говорите, кого ищете.

Туров кругами ходить не стал.

— Человека по имени Остап Ворон. Недавно объявился у вас в станице. По описанию, казак. На поясе две старые шашки носит. Нам бы с ним поговорить. Без шума и лишних ушей.

Лобода чуть подался назад, сцепил пальцы на животе и задумался.

— Так вы, стало быть, к Ворону приехали, — проговорил он.

— К нему, — ответил я.

— И чего вам от него надо?

Я уже открыл было рот, но Туров меня опередил.

— Сперва поговорить. А там видно будет. Вражды и худых помыслов у нас нет, Пантелей Карпович. Но человек этот нам шибко нужен.

Атаман качнул головой.

— Ежели бы один только вот этот малец ко мне с таким вопросом ввалился, — кивнул он в мою сторону, — я бы его и слушать не стал. Но тебя, Семен Феофанович, я знаю не первый год. Знаю, что мастер ты с шашкой обращаться, каких поискать, да и Гаврила за вас просит…

Он встал, подошел к окну, глянул на площадь и только потом продолжил:

— Только вы с самого начала мимо бьете. Не черноморец ваш Ворон.

— То есть? — сразу спросил я.

Лобода повернулся ко мне.

— А то и есть. Бумаги у него азовские. Сам смотрел. Казак Азовского войска. Выправлены как надо, по уложению. В станице вторую седмицу живет. У вдовы Аксиньи Назаровны, на крайней улице, ближе к выезду на Кубань, проживает. Но человек он непростой, это я и без бумаг понял. Да и нам кое чем помогает.

— Чем непростой? — спросил Туров.

— Молчаливый больно. Глаза холодные. На обычного постояльца не похож. Угол снял, а сам по станице не шляется, по трактирам вино не хлещет. Ко мне заходил, спрашивал дорогу вниз по Кубани, и кто здесь старые переправы помнит. Ну и на оружие я его поглядел. Шашки у него и правда парные. Сразу видно, боевые клинки, не для форсу.

Мы с Туровым переглянулись.

Вот оно как обернулось. Мы-то искали черноморца с малоросским говором, а вышел азовец.

— А чего тут дивного? — спокойно сказал Лобода. — Про азовцев нынче не первый месяц судачат. Неужто не слыхали?

— Краем уха, — ответил Туров.

Пантелей Карпович снова сел за стол.

— В верхах, сказывают, решили Азовское войско на Кавказ понемногу подвинуть. Не всех сразу, сперва охотников, потом, может, и по жребию. Не прямо завтра, конечно, но дело, похоже, уже решенное. Потому у них теперь другая забота: выбирают людей посмекалистей и шлют места под новые станицы глядеть.

— Прямо уже решили? — спросил я.

— Стало быть так. Князь Барятинский и граф Евдокимов первыми им предложили переселиться. Ну и в конце мая сего года объявили высочайшую волю государя. Александр II повелел с надлежащей постепенностью все провести, без дурости, значиться.

— Разведчики, стало быть? — спросил я.

— А как же еще, — кивнул атаман. — Не военные только, а больше хозяйские. Глядят, где вода, где выгон, где земля свободная, где переправа добрая, где дорога рядом. Им ведь не хочется, чтобы по чужим станицам их распихали. Со своими осесть хотят, как привыкли. Вот такие люди сейчас по нашим краям и шныряют.