Кивнул нам на прощание и бросился к выходу.

Мы вышли следом.

Остап легко вскочил в седло. Дорожная сума уже была прихвачена ремнем к лошадиному крупу, карабин висел за спиной. Все он делал быстро, но без суеты, будто заранее просчитал отход, а теперь лишь действовал по намеченному плану.

— Бывайте, братцы! — бросил он напоследок.

Ворон рванул в сторону противоположную той, откуда доносились громкие окрики и конское ржание.

— Хитер и шустер, чертяка, — пробурчал Туров, отвязывая Буяна от коновязи. — На себя тянуть станет, ежели с ним слабину дать. Пора, Гриша, и нам в свои Палестины.

— Это как водится, — ответил я, вскакивая в седло.

Тем, кто ищет Остапа, хватит минуты-другой, чтобы понять, куда тот ушел. Если по дороге наткнутся на нас, попробуем их задержать разговором, прикинемся дурачками. Глядишь, Остапу лишнее время и выгадаем.

Мы с Туровым выехали нарочито спокойно, будто никакой беды в станице и не чуяли. На улице еще висела пыль от недавно проскакавших всадников. Где-то в стороне буднично перекликались станичники, хлопнула калитка, а в воздухе уже чувствовалась тревога.

— Не суйся раньше времени, — тихо сказал Туров, будто мои мысли прочитал.

— Сам знаю, — буркнул я.

Когда выбрались к управе, сразу увидели с десяток конных жандармов. На крыльце правления стоял Пантелей Карпович. Лицо у него было каменное, лишь скулы ходили ходуном.

Напротив атамана возвышался настоящий боров — широкоплечий, с шикарными бакенбардами. Полковничьи погоны, громкий голос, повадка человека, который отказа не ожидает. Сразу было видно, кто здесь главный.

Мы придержали коней поодаль, на самой границе слышимости. Я чуть довернул Звездочку боком, словно просто замешкался, и стал боковым зрением наблюдать за крыльцом.

Пантелей Карпович в этот миг поднял глаза. Узнал нас сразу. Ничем себя не выдав, одним лишь взглядом и еле заметным движением подбородка велел убираться, мол, валите отсюда, дурни, и не отсвечивайте.

Я все понял, нас он не сдал. На душе от этого даже потеплело. Туров этот взгляд тоже уловил. Только чуть кивнул головой, будто сам себе, но на самом деле благодаря атамана.

На крыльце тем временем голоса собеседников звучали все громче и громче.

— Я вам уже сказал, ваше высокоблагородие, — твердо говорил Лобода. — В станице сегодня людей было много. Кто когда заезжал, кто куда отбыл, того не скажу. Каждого поименно на поводке не водим.

Полковник шагнул к нему ближе.

— Вот потому-то я не письмо вам отправил, а сам приехал! Нет у меня доверия к станичникам, когда речь о выдаче казака идет. Вы еще сами его предупредить можете, небось!

Я уже тронул было Звездочку, собираясь побыстрее проваливать отсюда, когда услышал знакомый голос:

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие. Кажется, вон того молодого человека я уже встречал.

Я обернулся на голос, присмотрелся к говорившему. Штатский, стоявший чуть в стороне, сделал полшага вперед. Невысокий, подтянутый, в темном дорожном сюртуке, запыленном по подолу. Лицо спокойное, глаза цепкие, и улыбочка та же самая, легкая и неприятная. Это был мой давний и не слишком-то приятный знакомый Павел Игнатьевич Солодов.

Вот только его здесь и не хватало.

— Григорий Прохоров из Волынской, ежели память мне не изменяет, — обратился он ко мне. — Мы ведь уже имели удовольствие видеться с вами.

Я подъехал ближе. Туров тоже комедию ломать не стал, поравнялся со мной. Полковник с бакенбардами глянул сперва на Солодова, потом на нас.

— Кто такие? — рявкнул он. — И что вас из такой дали в Барсуковскую занесло?

Туров ответил первым, вначале представившись:

— Семен Феофанович Туров, казак из Волынской. Григорий Прохоров — мой земляк. А приехали мы по своим торговым делам.

Солодов насмешливо прищурился.

— Торговым? Надо же. А мне отчего-то помнилось, что этот вьюнош чаще возле дел совсем иного рода оказывается.

Я небрежно пожал плечами.

— Одно другому не мешает, Павел Игнатьевич. Мы с садов кормимся. Вот и решили поглядеть, куда по осени урожай пристроить сможем. Коли вам пастила яблочная или варенье кизиловое потребны, то еще и сговориться можем.

Полковник недоверчиво хмыкнул.

— Из Волынской в Барсуковскую ради яблок?

— Ради денег, ваше благородие, — ответил я. — Жить-то на что-то надо. Я с дедом один остался после прошлогоднего набега, вот и крутимся как можем. А Семен Феофанович помочь вызвался. Вместе в дороге все ж сподручней.

Туров кивнул на Лободу.

— Потому и к атаману заехали. Людей здесь не знаем, с ходу ни с кем дела не заведешь, вот и прознавали все в правлении.

— Верно, — глухо подтвердил Пантелей Карпович. — Был такой разговор.

Солодов глянул на атамана внимательнее, но тот и глазом не повел.

— Любопытно, — протянул коллежский асессор. — Очень любопытно. Где ни объявится Прохоров, там непременно либо стрельба, либо резня, либо еще что повеселее. О вас, Григорий, в Пятигорске уже слухи ходят, один другого краше.

— Так мы как-никак на линии живем, Павел Игнатьевич. Как же тут без стрельбы. Варнаков да абреков хватает.

Полковник уже открыл было рот, собираясь что-то еще спросить, но тут с западной стороны площади донесся топот копыт. К крыльцу подскочил жандарм на запыхавшемся коне. Да и сам он дышал тяжело, как паровоз.

— Ваше высокоблагородие! — крикнул он. — Того молодого черкеса приметили за околицей!

— Которого черкеса? — нахмурил густые брови полковник.

— Того, что палил! Два раза из пистоля вверх шарахнул, людей всполошил, а ни в кого и не целил, как оказалось. Сразу после того дернул к западу, наши за ним увязались.

Полковник нахмурился еще сильнее.

— Два раза вверх?

— Так точно. Будто знак подал и тут же ушел. Конь у него резвый, а сам всадник легкий. Ежели прямо к предгорьям потянет, шансов его догнать мало.

— Может, к своим рвется, — процедил кто-то из жандармов за спиной полковника. — К черкесам.

Полковник зло бросил атаману:

— Что у вас тут творится, Пантелей Карпович?

— Не могу знать. Черкеса этого не видал, и мне пока не докладывали, — пожал плечами Лобода.

Ну мы-то с Туровым сразу поняли о каком черкесе речь и зачем он стрелял. Лисичка, значит, перевела внимание на себя, отвлекла погоню от любимого муженька. Если, конечно, он ей и вправду муженек, конечно, хотя это уже не моего ума дело.

Солодов тоже понял, что дело выходит сложнее, чем казалось сперва. Взгляд у него стал жестче.

— Значит, преступника предупредили, — тихо сказал он.

Полковник при этих словах дернул щекой, будто собирался выругаться, но сдержался. На нас он теперь почти не смотрел. Видать, прикидывал, успеют ли его люди изловить этого черкеса.

И тут со стороны юго-восточной дороги, показался еще один всадник. Этот тоже гнал коня без жалости. Даже на повороте чуть из седла не вылетел, но удержался и затормозил возле самого крыльца.

— Ваше высокоблагородие! — заорал он еще на ходу. — Ворона видели!

— Где? — гаркнул полковник.

— На горизонте, к юго-востоку! Один ушел! Конь темный, уходил быстро! Скорее всего это он, кому ж еще.

Полковник на миг застыл, потом оглянулся на запад.

— Черкес был приманкой, — прорычал он. — Просто отвлекал, сбивал со следа.

Я едва не усмехнулся. Не черкес, а черкешенка, господин хороший. Но это уж вам без меня разбираться.

— Шестерых в седло и за Вороном! — рявкнул полковник. — Самых свежих лошадей берите и живо за ним! Пока след не потеряли!

Жандармы вокруг зашевелились. Полковник повернулся к Солодову.

— Павел Игнатьевич, ежели этот человек вам так интересен, поезжайте с ними. Со своими любителями яблок потом наговоритесь.

Уголок рта у Солодова дрогнул. Видно было, что нашу причастность он чует всей кожей, только доказать пока нечем.

— Разумеется, — ответил он.