— Да как же не бояться-то, батюшка… Не успели ведь… Не по-людски вышло…

— Что можно, то и сделаем тепереча, — так же ровно сказал он. — Завтра ко мне придешь. Сорокоуст подам, панихиду отслужим, и на девятый день, и на сороковой помянем как должно. И тебя научу, какие молитвы читать эти сорок дней. Молись за него крепко, а не терзай себя попусту. Душе Терентия сейчас твоя молитва нужнее страха.

Авдотья закрыла лицо ладонью, вытирая слезу.

— Спаси Христос, батюшка, — еле выговорила она. — Я приду и все сделаю, как скажешь.

Разошлись уже под вечер. Домой я пришел выжатый, как лимон. Лег и сразу провалился в сон.

А утром меня разбудили не петухи и не дед. Мне на грудь с размаху плюхнулось что-то теплое, вертлявое и страшно довольное жизнью.

— Гриша! Гришка! Вставай же! Вставай скорей! Тебе плясать нынче надобно!

Я открыл один глаз и увидел Машку. Волосы торчат в разные стороны, глазищи блестят, а на лице такая улыбка, будто она клад нашла в огороде.

— Чего мне надобно? — хрипло спросил я.

— Плясать! — повторила она еще громче. — Тебе письмо пришло!

Я сел на постели и уставился на нее.

— С каких это пор у нас пляшут, коли письмо пришло?

Машка уже собралась объяснять, но из сеней хмыкнул дед.

— Иди давай, внучек. Тебя и вправду дожидаются. Просто малая от радости бесится. Коли добрая весть пришла, тут и сплясать не грех.

— Ага! — важно подтвердила Машка. — Я ж говорила.

Я натянул штаны, бешмет и, зевая, вышел во двор.

У ворот стоял конный почтовый курьер. В руках он держал припасенный специально для меня конверт.

— Григорию Матвеевичу Прохорову. Лично в руки, — протянул он мне конверт.

Бумага была плотная. Адрес выведен красиво, уверенной рукой. Видно, умелый писарь постарался: «Станица Волынская, Григорию Матвеевичу Прохорову». А ниже, корявым почерком приписка: «от Александра Сомова».

Ничего себе, вот и от нашего джигита вести поспели. Ай красавец Аслан, ай да Сашка Сомов. Я еще письмо развернуть не успел, как на дворе произошло оживление. Будто не почта к Прохоровым пришла, а ярмарка прикатила.

Машка первой завизжала на весь двор:

— От Аслана? От Аслана письмо?

И понеслась.

Тут же выскочила Аленка, вытирая руки о передник. Следом нарисовалась Дашка Дежнева, стряхивая с ладоней муку. Видать, тесто месили. Подтянулся и дед, оглядел всех важно, пряча улыбку в седых усах.

И этого было мало. С улицы раздался топот, и в ворота ввалились мои башибузуки в полном составе. Явились за командиром, то есть за мной, чтобы я, не дай Бог, про утреннюю тренировку не забыл. Увидели оживление на дворе и встали столбами.

— Чего встали, хлопцы, заходьте, — сказал я. — Тут вона, — потряс письмом, — весть пришла. Так что занятия малость подвинем.

— Это что же такое случилось? — тут же встрял Васятка, хотя по роже его и без слов видно, что и сам уже все понял.

— Письмо от Аслана пришло, — не выдержала Машка и выпалила за меня. — Понимать надо, — важно подняла она палец к небу.

Ванька вынырнул вообще не пойми откуда. Парни мои про тренировку тут же забыли, только глазами заблестели в ожидании новостей.

— Ну чего вы все вылупились, — пробурчал дед. — Сейчас Гришка прочитает, и все узнаете. А пока не стойте, как пни. Вона, самовар ставьте.

Братцы Дежневы сразу рванули исполнять.

— Алена, неси чего там настряпали, — добавил дед. — Заодно и позавтракаем.

Уселись под навесом у стряпки. Деду Васятка притащил любимое кресло. Машка тут же притерлась ко мне. Я покрутил письмо в руках и понял, что для моих теперь это новость наипервейшей важности.

— Ну? — сказал дед. — Томить долго будешь? Али сперва сам начитаешься, а уж потом нам?

— Сейчас, деда.

Машка захихикала. Я аккуратно разломил печать, развернул лист, кашлянул, глянул на притихшую Аленку и начал читать вслух:

'Любезному брату моему Григорию Матвеевичу Прохорову, супруге моей Алене Матвеевне, дедушке Игнату Ерофеевичу и всему честному дому Прохоровых с поклоном и пожеланием доброго здравия.

Первым долгом уведомляю, что я, по милости Божией, до места службы добрался благополучно и поныне пребываю цел и без всякого телесного повреждения, чего и вам от всего сердца желаю'

Тут Данила не выдержал и фыркнул:

— Это он сам, что ль, так завернул? Наш Сашка? Во могет.

Я опустил лист и посмотрел на него.

— Не сам. Надиктовал, а писал, видать, писарь ихний.

— То-то я и думаю, — оживился Васятка. — А то будто не Аслан наш, а прямо… мудрено больно.

— Написанное слово, Васятка, всегда по-другому выходит. Писарь, видать, слишком грамотный попался, для стройности и от себя чутка подправил. Слушайте дальше, не перебивайте.

Все снова притихли, а я продолжил:

«Особливо же прошу известить меня о здравии супруги моей Алены Матвеевны, не приключилось ли в ее состоянии какой перемены супротив прежнего, не томят ли ее по утрам слабости, хорошо ли она кушает и не требуется ли ей ныне больше покоя, чем прежде бывало. О сем прошу написать мне без утайки, потому как мыслями я о доме пребываю ежедневно».

На этих словах Аленка потупилась и стала теребить край передника. Я это заметил краем глаза и только едва улыбнулся. Остальные, судя по лицам, не поняли ровным счетом ничего.

— А чего это он выпытывает, как мама кушает? Нормально кушает, я видала, — шепотом буркнула Машка.

— Потому что беспокоится о маме твоей, — тихо сказал я. — Слушай дальше и не тарахти.

Перевернул лист и продолжил:

«О том же, когда домой меня ждать, пока сказать определенно не могу. Разговоры у нас ходят разные. Сказывают, что к зиме может быть прислана смена, и тогда некоторых отпустят по домам. Но надолго ли, того никто не ведает. Может выйти короткая побывка, а может и на целый год, ежели начальство наше так рассудит. Всякому приезду в родные места я был бы рад сердечно, ибо по дому и по вам уже скучаю сильно, но в службе казачьей, сами знаете, случается по-разному».

— Это верно, — негромко проговорил дед. — Тут уж как начальство рассудит.

Я кивнул и продолжил дальше:

«Еще уведомляю, что понемногу начал учиться грамоте, дабы впредь не всякое письмо надиктовывать писарю, а самому писать. Пока выходит худо и медленно. Буквы знаю, уже некоторые слова умею сам писать. Однако рука еще не слушается полностью, а свободного времени у нас немного. А пока приходится писаря просить».

Я остановился на секунду и многозначительно глянул на Данилу — дескать, видишь, я ж говорил, что писарь сам со слов Аслана в изящной словесности изгалялся.

'Жизнь наша идет по служебному порядку. Подъем бывает еще до рассвета, когда и небо толком не посерело. Сперва подымают дежурных и тех, кому в утренний разъезд. Следом меняются ночные посты и секреты. Потом урядник смотрит, все ли вернулись, выведывает нет ли дурных вестей, не приметили ли чего в ночи.

После того коней своих обихаживаем. Надо напоить, ноги осмотреть, не набилась ли где грязь, не сбилась ли подкова, в порядке ли подпруга и вся сбруя. Потом оружие в порядок приводим, чистим. Тут без этого нельзя, потому как пыль и сырость железо не щадят, надо следить.

Далее урядник командует, кому на пост, кому в караул, кому в дозор, а кому и с пакетом ехать или курьера провожать. Чаще всего разъезды у нас по дорогам, по тропам, по бродам и по таким местам, где чужой человек проскочить может. За всеми дорогами здесь смотреть надо особо крепко.

К обеду, если все спокойно, дают передышку и харч. Пища простая, как и везде на службе: хлеб, каша, мясо, коли есть, чай. На удаленном посту и того мудрить не станут: что подвезли да сами в котле сварили, то и лопай. Я на это не жалуюсь. После домашнего, конечно, послабше будет, но и голодным не бываю, так что вы о том не тревожьтесь.