Потом подождали у каменотеса и получили крест уже с прилаженной табличкой. Мастер помог нам его погрузить на телегу, обмотал края дерюгой и велел везти аккуратно.

На рассвете следующего дня выехали на тракт.

Телега Дежневых и тут не подвела. Железные оси держали нагрузку уверенно, хотя крест был увесистый. Я еще вчера при погрузке это хорошо прочувствовал.

Где-то после полудня Гришата, который долго молчал, все же спросил:

— Гриша… а это то самое место, где батю твоего убили?

— То самое. Ну, почти. Когда я его хоронил, лопаты у меня не было, вот и рыл землю руками. А там, где его из обреза стрельнули, грунт совсем каменный. Потому и вырыл могилу чуть в стороне.

После этого какое-то время ехали молча. Потом уже Сема спросил:

— Ты тогда один остался?

Я усмехнулся с горечью.

— Один. У нас две подводы было. На одной колесо поломалось. Батя решил, что сами управимся, обоз вперед ушел. А потом подъехали деловые и с ходу палить начали. Бате первого выстрела в грудь хватило. А я в овраг юркнул, потому и выжил. Они меня, видно, добивать не стали, хабар сгребли и укатили. А я потом до самой темноты землю руками рыл, чтобы могилку бате справить.

После этого никто уже вопросов не задавал. Да и у самих ребят было что вспомнить. У Дежневых рана свежая, про Леню и вовсе говорить нечего, а Васятке с Гришатой тоже жизнь уже успела показать зубы.

Ехали молча. Только телега поскрипывала под тяжестью каменного креста. Оси мы по дороге смазывали уже не раз, но пыли было много, вот она и брала свое.

К месту добрались уже после полудня. Старый деревянный крест я приметил издали.

Спешился первым, подошел, снял папаху и провел ладонью по серому высохшему дереву.

— Вот, батя. Проведать тебя пришел. И не один. Со мной мои друзья… можно сказать, товарищи боевые. Сейчас порядок у тебя наведем.

Потом обернулся к ребятам.

— Ну что, братцы. За дело.

Сперва мы убрали в сторону старый крест. Потом лопатами выкопали новую яму, поглубже прежней. Гравия в земле хватало, и звон железа стоял такой, что, наверное, далеко его было слыхать.

После подогнали телегу ближе и начали стаскивать крест.

Вот тут пришлось попыхтеть. Мы с Семой и Данилой приняли на себя основную тяжесть, а Гришата с Васяткой держали его веревками и стравливали понемногу, чтобы он не рухнул, а сошел по жердям плавно.

Потом опустили его в яму и стали ровнять, трамбуя вокруг основания землю со щебнем. Я несколько раз отходил к тракту, смотрел со стороны, возвращался, подправлял. Хотелось, чтобы стоял как надо.

К вечеру управились.

Солнце уже клонилось к горизонту. Латунь на табличке в его свете отливала теплом, буквы читались ясно. Я пробежал по ним глазами и с трудом сглотнул вставший в горле ком.

Старый деревянный крест уложили на телегу. Я встал перед могилой, снял папаху. По обе стороны от меня выстроились мои парни и тоже обнажили головы. Молитву я прочитал, как умел.

— Упокой, Господи, душу чада Твоего, казака Матвея Прохорова, — добавил уже негромко.

Потом мы молча собрали инструмент и вывели лошадей на тракт.

Я уже сел в седло, проехал с десяток шагов и обернулся.

С дороги крест смотрелся просто и добротно. Именно такой, какой и должен быть. Солнце уже клонилось к закату, и латунная табличка блеснула мне прямо в глаза ярким зайчиком.

От этого на душе вдруг полегчало. Я невольно улыбнулся и тронул поводья.

Северный Кавказ не переставал меня удивлять. И не только количеством народов, что здесь жили, но и климатом, и его хозяйственным укладом. Казалось бы, какие-нибудь соседние станицы в полусотне верст, ну в сотне от силы, а у них уже все может быть иначе.

В равнинных станицах, в той же Прохладной, пшеница к середине июня уже поспевала, а овес и вовсе начинали убирать в первых числах июля. У нас же, в Волынской, поближе к лесным предгорьям, все происходило попозже. Озимые доходили только в июле, а яровые и вовсе тянули до конца августа.

Поэтому, когда мы с ребятами возвращались домой, на несколько дней задержавшись в Пятигорске, никакого сплошного моря колосьев вдоль дороги уже не было. Жатву мы, выходит, пропустили.

Зато кругом было другое. На полях торчали хрестцы и стояли копны. По дорогам тянулись возы со снопами. От них пахло соломой, пылью и хлебом. Начиналась самая тяжелая пора — сушка да молотьба.

После того как я поставил отцу на могиле крепкий крест, на душе стало спокойнее. Будто отдал старый долг, что нет-нет да и напоминал о себе.

Солнце к тому времени, слава Богу, взялось за дело всерьез. Незадолго до того прошли сильные ливни, не зря ведь у нас говорили: пришел Илья, подкинул гнилья. Сам Ильин день мы встретили далеко от дома, а к возвращению все уже успело хорошенько просохнуть на июльском солнышке. Для нас этот день, как рубеж, разделяющий лето на две части.

В станицу подоспели аккурат к молотьбе, двадцать восьмого июля.

Своего хлеба мы не сеяли. У нас сады, и там скоро тоже начиналась работы будет, что не приведи Господь. Посмотрим еще, как Тетерева сладит с калмыками, но и нам, чую, без дела сидеть не получиться. А с молотьбой я еще заранее сговорился Якову помочь. И Пелагее Колотовой обещал подсобить. У вдовы рук мужских не хватало, и одной с наделом тяжко управляться.

Потому с утра я быстро раскидал всех по работам.

Братьев Дежневых отправил к Пелагее. Семен с Данилой парни крепкие, толковые. Вдове с ними всяко будет намного легче.

Гришату с Васяткой у меня прямо из рук вырвала Татьяна Дмитриевна.

— Этих ко мне на огороды отдай, — сказала она так, будто я с ней спорить собрался. — Работы там сейчас навалилось немало. С девчатами да с твоими хлопцами живее управимся.

Я только хмыкнул и согласился.

Ну а мы с Ленькой двинули к Якову Михалычу.

У Березина ток уже был подготовлен. Круглая площадка, утоптанная до каменной твердости. Ее еще накануне как следует пролили водой и укатали. Хоть пляши на ней.

На току нас оказалось шестеро: Яков, его жена Анфиса, две старшие дочки, я да Ленька Греков.

Анфиса была невысокая, миловидная, с крепкими натруженными руками и загорелым лицом. Сразу видно, что работящая баба. Такая и в поле сдюжит, и на базу порядок наведет.

— Ну, слава Богу, явились помощнички, — встретил нас Яков. — А то я уж думал, ты, Гриша, после Пятигорска опять куда намылишься.

— Брось, Яков Михалыч, обещал же помочь, — ответил я. — Сейчас цепом махать станем да пыль глотать пуще всех.

— Вот и помашешь у меня, помашешь, — усмехнулся он.

За работу взялись без раскачки.

Анфиса с дочерями приносили снопы, развязывали и ровным кругом укладывали на ток. Яков сперва показал Леньке, как правильно держать цеп. Не просто лупить от души надо, а темп держать.

Сперва мы с Яковом молотили вдвоем, потом он поставил рядом и Леньку. Тот поначалу сбивался, то раньше ударит, то позже. Разок едва мне по башке не влепил.

— Ты, Леня, не в пляс ли собрался? — Проворчал Яков. — Слушай, как надо.

Ленька насупился, но через десяток ударов поймал ритм, и дело пошло. Цепы глухо бухали по колосьям. В воздухе стояла сухая мелкая пыль. В горле сразу запершило и пот со лба катился, оставляя на пропыленной коже темные дорожки, рубаха липла к спине. К концу первого захода я уже весь был в полове, будто меня нарочно в ней вываляли.

Анфиса с девчонками работали не меньше нас. Переворачивали снопы, оттаскивали в сторону уже выбитую солому, чтобы та не мешалась под ногами. Все быстро, слаженно, без лишних ахов и охов. Видно было, что дело им привычное.

Потом часть уже битого хлеба пустили под лошадей. У Якова для такого дела стояла пара смирных кобыл. Он водил их кругами по току, а мы следили.

После этого стали веять. Девчонки деревянными вилами и лопатами подбрасывали перебитую массу вверх. Ветерок сносил полову в сторону, а зерно падало вниз, тяжело так, с приятным шорохом.