— Вот. Плюс резко обострившиеся испанские дела. Уверен, ему сейчас остро не хватает переводчиков с испанского. В этом наш шанс! У вас есть человек, кого бы можно было внедрить по этой линии?

Помолчав, Орлов веско произнес.

— Есть. Агент «Мария». Двадцать семь лет, испанка, партийная работа с юности, стальной характер. И главное, кроме родного, знает два языка.

— Настоящее имя?

— Африка де лас Эрас. Она идеально подходит для этого дела. Только вот по какому поводу ее будем внедрять?

Ответ на этот вопрос я уже знал.

— Александр Михайлович. Помните тот список из девятнадцати человек, аресты по которому я просил отложить?

— Конечно. У нас все готово. Два-три дня — и их возьмут.

— Кто-то из этих девятнадцати должен уйти.

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Уйти?

— Именно. Двое, может, трое. Эта самая Африка должна предупредить их за сутки, они должны успеть сбежать, и они должны твёрдо знать, кто именно их предупредил. Дальше разыгрываем так: ваш агент «Мария» сообщает спасенным, что сама в опасности, и просит ее вывезти из Испании. Ее вывозят по их каналам и их людьми. Наверняка она будет представлена самому Троцкому. Объяснит, что всегда сочувствовала его идеям, разочаровалась в сталинском СССР, возмущена советским проникновением и репрессиями в Испании. И ее, с такими данными, с высокой вероятностью пристроят в троцкисткую структуру.

Орлов молчал минуты полторы.

— Что же… Если она придёт с испанскими троцкистами, которых вытащила из-под ареста, — ее возьмут без вопросов. У них сейчас беда с людьми: ведут переписку на трёх языках, а печатать некому. Им нужен переводчик и машинистка. Она и то и другое.

— Сроки?

— Из Испании её вывезут они сами, недели за две. Дальше Париж, проверка, работа на подхвате. К секретариату допустят примерно через месяц, если только все не сорвётся.

— Хорошо, — кивнул я. — Где и как мы проведем акцию?

Орлов ужде совершенно успокоился и закурил. Я тоже чиркнул спичкой.

— Сейчас он пока в Норвегии. Норвегия не годится, и я объясню почему. Он там под надзором правительства, живёт фактически под домашним арестом, к нему не пускают, переписку смотрят. Посёлок, где он живет, маленький, приезжего там запоминают в лицо за два дня. Грубая акция даст мировой скандал через сутки, и советский след будет в первом же газетном заголовке.

— А «тонкая» акция?

— Тонкая невозможна, потому что вокруг него сейчас пять человек, и все пять — те самые, охрана с двадцатых годов.

— И какие у нас варианты?

— А дальше начинается самое интересное. Норвежцы от него устали. Он им портит отношения с Берлином и с Москвой одновременно, а страна маленькая. И если он действительно поедет в Мексику, у нас появляется шанс. Если мы будем точно знать, когда он появится на причале.

— Ликвидировать во время переезда…

— Именно, — согласился Орлов.

— Меня устраивает. Готовьте два варианта. Первый — короткий, на случай, если он поедет и на переезде откроется окно. Второй запасной. Ваша Мария должна будет довести дело до конца, если мой человек промахнется.

Орлов курил и молчал, и я видел, что он подходит к тому, ради чего сел за этот стол.

Наконец он решился.

— Согласен.

Я записал это отдельной строкой, ниже сметы, и подчеркнул. Формально — чтобы не забыть, кого уведомлять. Всякую вещь полезно заносить на бумагу так, чтобы потом можно было доказать, что она существовала. Кому доказывать, я тогда не думал.

Мы просидели ещё час, разбирая, что он подготовит: досье на окружение, схему охраны, маршруты, варианты переезда, план вывода «Марии» и её легенду, смету, связь, отход исполнителей и отдельным перечнем — то, чего нельзя делать без нового сигнала.

Уходя, он остановился у двери.

— А если следующим сигналом будет мой вызов в Москву?

— Тогда я сообщу, что вы крайне заняты ликвидацией испанского заговора. Затянем, выясним, кто и зачем вас вызывает… А потом это уже будет неважно.

Он ушёл. Я слышал, как он спускается — не торопясь, ровно, на четвёртом этаже даже не сбившись с шага.

Аресты пошли в начале декабря.

Взяли шестнадцать из девятнадцати. Троих не нашли: двое ушли в ночь накануне, третий не ночевал дома уже неделю и, судя по всему, ушёл сам по себе, без всякой нашей помощи, — но записали его туда же, в общую заслугу.

В Барселоне это произвело именно то впечатление, на которое рассчитывали. Когда за одну ночь выдёргивают шестнадцать человек, ищут предателя, — того, кто успел предупредить. И его нашли: молодая женщина из мадридского комитета, которая двое суток подряд бегала по адресам и успела к двоим.

Через два дня она сама попросила помощи у ПОУМовцев. За ней пришли — по её словам, приходили дважды, второй раз с обыском. Это была чистая правда: приходили наши, по моему распоряжению, и обыск делали всерьёз, потому что соседи по лестнице должны были всё видеть и всё запомнить.

Ещё через неделю её вывезли во Францию. Не мы: их люди, по их линии, через Порт-Боу, с чужими бумагами, сработавшими безупречно.

Дальше начался процесс внедрения.

И вскоре от Африки Де лас Эрас, «агента Марии», пришло первое донесение.

Шел ноябрь. Противник успешно наступал. Вскоре марокканцы прошли по Толедскому шоссе и вышли к Карабанчелю, и республиканцы вместе со всем южным предместьем Мадрида потеряли аэродром Хетафе. Аэродром достался врагу совершенно целым: полоса, ангары, мастерские, бетонная площадка под заправку. Через неделю там уже стояли итальянцы.

Пост «Толедская дорога» — тот самый, вильяверденский, с церковной колокольни, где сторож за две недели вперёд оплаченного жалованья считал самолёты, — оказался сначала на передовой, а потом и вовсе у противника. Соседние посты отодвинули.

Осенью мы гордились одиннадцатью минутами реакции на налет врага. За одиннадцать минут производился подъём дежурного звена, набор трёх тысяч и встреча над городом сверху, а не снизу. Теперь все развалилось. От Хетафе до окраины Мадрида по прямой тринадцать километров, истребителю это три минуты лёта. Пока телефонистка втыкала фишку в карту под стеклом, «фиаты» уже висели над Карабанчелем.

Смушкевич сказал об этом коротко и жестко:

— Посты работают. Они честно докладывают. Только докладывать про то, что уже над тобой, смысла нет.

Вот такая штука война. Всю осень мы собирали линию по колокольням и фабричным трубам, а противник просто придвинул аэродром вплотную — и все!

Оставалось бить по аэродрому.

Бить было нечем.

Конечно, у нас появился целый полк скоростных бомбардировщиков. Но СБ ходит высоко, на высокой скорости — иначе его собьют. С трёх тысяч по рассредоточенным машинам на стоянке точность бомбометания оказалась просто никакой Спуститься ниже — значит идти под зенитки и под истребителей, которым до своей полосы полминуты хода. Прикрытие над чужим аэродромом само становится целью.

Я мучил эту задачу дня три и не придумал ничего, кроме одного: если по стоянкам нельзя ударить сверху, надо ударить сбоку.

Воронова я вызвал в тот же вечер.

Николай Николаевич пришёл с папкой, из которой за весь разговор так ничего и не достал.

— Что именно вам нужно, товарищ армейский комиссар? Поддержать наступление или разбить аэродром? Это две разные задачи.

— Разбить аэродром. Хетафе. Что у вас достаёт на тринадцать километров?

— Испанские полевые — не достают. Наши, что пришли морем, тоже. Достают французские, сто пятьдесят пять миллиметров, длинноствольные Шнейдеры. Во всей Испании их четыре штуки. Пришли по железной дороге, стоят на платформах. — Он помолчал. — Дальности хватит с запасом. Дальность тут вообще не вопрос.

— А что вопрос?

— Тягачи. Такое орудие надо снять с платформы, довезти и поставить. В Мадриде нет ни одного тягача, который его потянет.

— А зачем снимать?

Воронов посмотрел на меня и ответил не сразу.