— Платформа не станок. Отдача пойдёт в раму и в рессоры. Куда после этого встанет орудие, я вам сейчас не скажу.

— Так посчитайте.

— Посчитаю.

Считал он два дня и вернулся с тем, что стрелять с платформы можно. А дальше начались споры, и уже не с ним.

Спорили третий день, и всё об одном: снимать пушки с платформ или не снимать.

Испанцы хотели снимать. Артиллерия должна стоять на грунте, орудие должно иметь свой окоп, это правильно, этому учат везде. Но другого варианта просто не придумали.

— Пусть остаются, где стоят, — сказал я. — Позиция уже есть. Она с колёсами и с паровозом.

Воронов на это не сказал ни да, ни нет. Он смотрел на брусья, которые с утра подгоняли под станины, и трогал носком сапога металлический упор, приваренный к раме.

Несколько дней с платформами возились всерьёз. Раму крепили брусьями и упорами, пробовали, выдержит ли отдача, обшивали борта под места расчётов, подвозили снаряды по ночам малыми партиями.

Задачу я определил следующим образом:

— Надо провести результативный артналет. Бить по Хетафе утром, когда на стоянках больше всего машин. Не ночью, не в обед, когда половина в воздухе, — а именно утром!

Испанский майор, тот самый, что три дня требовал ставить пушки на грунт, стоял в углу и молчал. Молодой, лет двадцати пяти, с забинтованной правой кистью, он и сам всё понял: тягачей нет, значит, разговор окончен.

За день до удара аэродром Хетафе фотографировали.

СБ сходил утром, спокойно, на большой высоте, и к вечеру мокрые ещё отпечатки лежали у Воронова на столе под лампой. Я в них никаких откровений не искал и никакой подготовки массового вылета там не вычитывал: снимок был нужен, чтобы выбрать площадные цели и посадить их на карту. Две группы самолётов — севернее и южнее поля. Заправочная площадка с машинами. Ангары и мастерские, штабеля ящиков у стены, несколько разобранных машин на растяжках, подъездные дороги.

Воронов резал аэродром карандашом на четыре участка и каждый называл вслух: северная стоянка, южная стоянка, заправочная, мастерские с ангарами. К вечеру по каждому были рассчитаны установки.

— Утром наблюдателю останется уточнить первые разрывы, — сказал он. — Дальше стреляем по расчёту. Даже если самолёт уйдёт, батарея не слепнет, а работает по таблице.

Вылет корректировщика согласовали с авиаторами заранее: время подъёма, курс, высота, полоса, вдоль которой ему ходить.

Тут и вылезла беда — бортовая станция СБ с батарейной сетью не работала. Разные волны, разное хозяйство, лётчики говорят со своими, артиллеристы со своими, и между ними — непроходимая стена.

Связисты пробовали до темноты. Потом Воронов оборвал:

— Не выйдет. Строим узел!

Узел получился такой: авиационная станция стоит и принимает донесения с СБ, при ней сидит артиллерийский офицер, слушает, переводит на язык поправок и передаёт мне… то есть Воронову — по телефону, полевой линией. Воронов командует расчётам. Четыре головы и два провода вместо одной рации.

Ночью это гоняли на людях. Говорить длинно запретили.

— Короче, — требовал Воронов, слушая репетицию. — Слово «пожалуйста» из эфира вон. Участок, знак, величина. Всё.

— Перелёт двести, — говорил лётчик-наблюдатель в трубку.

— Перелёт двести. Повторяю: перелёт двести, — отвечал артиллерист.

— Каждое число дважды, — сказал Воронов. — И тому, кто передаёт, и тому, кто принимает. Если число прозвучало один раз, его не было.

Рыбалко всё это записывал в книжку. Чуть позже все это войдет в мой отчет как бесценный боевой опыт.

Ночью состав вывели на выбранную ветку. Чертовски близко до позиций врага, но именно оттуда пушки доставали до Хетафе. Паровоз отцепили и отвели к переезду, но держали под парами: уходить придётся очень быстро.

Расчёты работали в темноте и почти без слов. Платформы заклинили тормозными башмаками, подбили дополнительные упоры, выложили у орудий ограниченный боезапас — только то, что понадобится, остальное осталось в вагонах под брезентом. Связисты тянули линию к командному пункту, наводчики по третьему разу сверяли заранее вынесенные ориентиры. Платформы обложили мешками с землей: от прямого попадания снаряда не защитит, но от осколков — да.

Воронов проверил установки заново и объявил порядок огня: первое орудие бьёт одиночными производя пристрелку, а беглый огонь батарея откроет только после подтверждённого накрытия, и ни секундой раньше.

— Раньше нельзя, — сказал он расчётам. — Ждать команды.

Рыбалко хоть и считался наблюдателем, тоже не стоял в стороне, расставляя охранение по обе стороны выемки, затем лично проверил пути отхода, не занят ли перегон чужим составом. Такая ситуация начисто отменяла бы всю нашу затею.

— Ветка чистая до самого узла, — доложил он. — Держат для нас, но недолго. Дальше я не хозяин.

— Ничего. Скоро отстреляемся, нас здесь уже не будет.

Я стоял на командном пункте рядом с Вороновым и в расчёт установок не лез ни разу. Хотя хотелось, врать не буду.

До операции оставались считанные минуты.

Перед рассветом над Хетафе стоял туман, серебряной росой оседавший на плоскостях.

Техники начали обычную утреннюю суету: снимали чехлы, скатывали их и складывали за хвостами, обтирали стёкла кабин, проверяли масло. Истребители стояли ровными рядами, крыло к крылу, — так плотно их ставили от ночных диверсантов и быстрее выпускали в воздух. Со стороны шоссе к северной стоянке подошли два бензозаправщика и встали у крайних машин; третий разворачивался у ангара, где над разобранным ФИАТом со вчерашнего дня возились мотористы.

Один за другим пробовали двигатели. Винты рвали туман, он расходился скрученными полосами, и по стоянке потянуло сладковатым бензиновым выхлопом.

Пилоты собрались у мастерских, курили и получали задания на день: два звена на прикрытие, одно — к фронту, остальным ждать. Кто-то надевал перчатки на ходу.

Советский самолёт заметили быстро, но сильного волнения он не вызвал. Большевики уже пытались бомбить Хетафе — бомбы легли далеко в стороне. Горизонтальный бомбардировщик был неспособен поразить даже такую огромную цель, как аэродром. А этот ' мартин-бомбер' шёл высоко, в стороне от поля и к аэродрому не сворачивал. Дежурный офицер посмотрел на него, посмотрел на часы и записал время. У русских есть и штурмовые группы, и бомбардировщики, но они ходят иначе и прилетают не по одному.

Кто-то из мотористов даже помахал ему перчаткой.

СБ прошёл своим курсом, лёг в широкий вираж километрах в четырёх и пошёл обратно.

— Наблюдатель докладывает, — сказал радист-корректировщик. — Машины на прежних местах. Повторяю: на прежних местах.

Воронов положил трубку на рычаг.

— Батарея, готовиться к пристрелке.

Первое орудие ударило одиночным на рассвете.

Я думал, что готов. Куда там! Грохнуло будь здоров, даром что французское старье. Встряхнуло землю под ногами, а внизу, на путях, платформу дёрнуло назад так, что упоры взвизгнули по рельсам.

— Проверить положение, — приказал Воронов.

Расчёт полез смотреть станину. Командир орудия читал вслух уровень, наводчик крутил, потом читал второй раз. Оказалось, платформа после первого выстрела просела, и всё надо было ставить и выверять заново.

Секунды шли и шли, а на путях всё ещё возились. Мы считали два выстрела в минуту с орудия. Получим полтора. И это если никто не собьётся.

Телефон захрипел, испанский голос сказал что-то мимо трубки, потом в трубку.

— Перелёт. Перелёт. Больше.

— Много больше или мало больше? — с досадой спросил Воронов. — Пусть даст в делениях!

Дали в делениях, но с задержкой: пока наблюдатель сказал в эфир, пока станция приняла, пока артиллерист у неё переписал и поднял трубку, пока трубку сняли у нас. Я держал часы перед глазами и видел, как стрелка отмахивает полторы минуты. Полторы минуты на одно число, чёрт бы их всех взял.