— Милорд, в северной бухте сейчас «Ночной разбойник» и «Крысиный коготь». Но обоим нужен ремонт и просмолка. Там же бросила якорь и «Крабья клешня».

У нее пробито днище и поврежден руль. Ни один корабль не может выйти в море.

Габул мрачно насупил брови:

— А где остальные?

— «Стальной клинок», «Черный парус», «Крысиная голова» и «Острый клык» ушли на промысел. Но они будут здесь прежде, чем вновь наступит полнолуние.

— Как только они войдут в гавань, пусть тут же разворачиваются и опять идут в море, — прорычал Габул, ударив кулаком по столу. — Вы должны нагнать «Темную королеву», или я сгною вас заживо. Да, «Темная королева» скоро войдет в бухту острова Терраморт. На грот-мачте будет красоваться голова Кривоглаза. А того, кто захватит «Темную королеву», я сделаю своим адмиралом, вторым в королевстве после себя! Ну, кто готов пуститься в погоню?

Три крысы торопливо выступили вперед. Габул одобрительно оглядел их:

— Слушайте меня, Кособрюх, Гнилозуб и Кошкодер!

Каждый из вас должен собрать команду. Два дня вам на то, чтобы привести в порядок корабли, что стоят сейчас на якоре. Возьмите невольников, что служат в форте, все равно эти бездельники ни черта не делают. Пусть работают днем и ночью. Кривоглаз еще поплачет кровавыми слезами. И запомните все — от гнева Габула не скрыться ни на земле, ни в море!

9

Уже полдня Буря тащилась по лесу в обществе старого брюзги Паккатуга.

Путешествие оказалось не из приятных, так как глаза у мышки были завязаны и она то и дело натыкалась на стволы и сучья, спотыкалась о корни, обжигалась о крапиву.

Наконец ее угрюмый провожатый проголодался и объявил, что пора сделать привал. Они уселись под старым платаном, широко раскинувшим свои ветви. Буря перво-наперво сняла с глаз повязку.

— Эй, ты что! Ну-ка завяжи опять, слышишь!

— И не подумаю! Лучше ты, беличье отродье, завяжи узлом свой облезлый хвост. По-твоему, я буду есть с завязанными глазами?

Паккатуг, сердито фыркая, вытащил из мешка еду и питье.

— Ладно уж, пока не завязывай, — смилостивился он. — Но только на время привала, ясно? И не глазей по сторонам! Знаю я тебя, наверняка норовишь запомнить дорогу в мой лес.

Но Буря вовсе не глазела по сторонам. Вдруг она заметила, что на груди у нее висит маленький каменный медальон, — наверное, его надели ей зайцы, пока она спала. На нем был вырезан загадочный рисунок — голова барсука на фоне горы с плоской вершиной.

Паккатуг, с овсяной лепешкой в одной лапе и флягой и другой, опустился на землю.

— Лично я собираюсь подкрепиться лепешками и сладкой наливочкой. А что ты будешь есть — это уж твое дело. В Рэдволл я тебя отведу, как обещал. А о том, чтобы по дороге тебя кормить, уговору не было.

Буря вытаращила глаза на Паккатуга, который невозмутимо уписывал лепешку:

— Да как ты можешь трескать за обе щеки, когда рядом другой умирает с голоду!

— Все, мне это надоело! Ну-ка заткнись и завязывай глаза!

— Не дождешься! — Буря произнесла это как можно внушительнее. — Больше никто не будет водить меня с завязанными глазами и морить голодом!

Паккатуг с неожиданным проворством вскочил, схватил свой лук и натянул тетиву, направив стрелу прямо на Бурю.

— Не выводи меня из терпения, деточка.

Буря тоже вскочила и сжала свою веревку. В ту же секунду Паккатуг спустил тетиву. Услышав свист стрелы, мышка рванулась в сторону, и острый наконечник вонзился в ствол сосны. Буря налетела на старика Пакнатуга, грозно размахивая Чайкобоем.

Одним ударом она выбила лук из лап противника. Второй удар пришелся по носу, и Паккатуг, не устояв, повалился на спину, прикрывая ушибленный нос лапой. Буря, воинственно сверкая глазами, встала над поверженным противником:

— Хватит, покуражился! Ишь, сначала завязал глаза, потом решил уморить голодом, а тут чуть лапу не прострелил! Не двигайся, а то хуже будет!

И Буря жадно накинулась на еду, попеременно откусывая огромные куски то яблока, то лепешки; при этом она не сводила глаз со своего вероломного провожатого.

Паккатуг прикладывал к распухшей морде лист и злобно бормотал:

— Ужас что творится на свете! Какая-то мышь посмела разбить нос самому Паккатугу Лесному Стражу!

Буря сурово взмахнула веревкой:

— Заруби на своем расквашенном носу, древесная ты крыса! Я Буря Чайкобой. И зря ты вообразил, что можешь издеваться надо мной, если я меньше тебя ростом.

А теперь смотри сюда. Видишь, всю еду я разделила ровно на две половины. Забирай свою и убирайся, пока цел.

Я и сама найду аббатство Рэдволл!

Ругаясь себе под нос, Паккатуг запихал в мешок свою долю провизии и бросился наутек по лесной тропинке, едва заметной в зарослях.

— Ха-ха! — прокричал он, отойдя на безопасное расстояние. — Ты еще пожалеешь! Не видать тебе аббатства как своих ушей. Заблудишься и околеешь, так и знай.

— С таким проводником мне тем более не видать аббатства, — расхохоталась Буря. — Где уж мне его увидеть, если ты завяжешь мне глаза, уморишь голодом, а напоследок пристрелишь! Проваливай!

Мышка с наслаждением поела, передохнула, собрала остатки еды и отправилась на поиски неведомого аббатства Рэдволл. Со всех сторон ее окружал лишь лес, зеленый, спокойный и невозмутимый. Мышка подбросила свой верный Чайкобой в воздух. Упав, он указал узловатым концом в сторону, противоположную той, в которой скрылся Паккатуг. И мышка решила положиться на удачу и довериться своему непобедимому оружию.

День клонился к закату. Время от времени мышка поглядывала на небо: она шла на восток и следила, чтобы заходящее солнце было у нее за спиной. Ничто не нарушало тишины. Чтобы немного приободриться, Буря решила спеть, но в памяти у нее не сохранилось ни единого обрывка какой-нибудь песни. И все же она шла все дальше и дальше. Дорогу ей преградил ручеек. Мышка утолила жажду, сполоснула лапы и немного посидела на берегу, размышляя о том, что ждет ее в таинственном аббатстве Рэдволл, — если ей посчастливится отыскать его.

Вечерние тени сгущались с каждой минутой, зеленые своды леса становились все темнее и мрачнее. Наконец лес окончательно потонул в темноте, и мышка поняла, что заблудилась. Заросшая тропинка, по которой она шла, потерялась в непролазной чащобе. Делать было нечего; в полном унынии мышка устроилась у подножия вяза, немного поела сыру и жареных желудей, запивая мятной настойкой, и решила ждать восхода солнца.

И вдруг она увидела свет. Сперва это был лишь слабый проблеск, огонек, мелькнувший между деревьями. Буря ринулась к огню и вскоре различила, что это костер. К тому же до ушей мышки донеслась музыка. Кто-то перебирал струны и хрипловато напевал:

Будь камнем я, лежмя бы я
Лежал себе и дале,
Покуда кто-нибудь меня
Не зашвырнул подале.
«Какая роскошь на столе!
Морковка и капуста!» —
Промолвил еж, садясь за стол.
Теперь в тарелке пусто!

При ближайшем рассмотрении певец оказался зайцем в забавном наряде из двух половинок, зеленой и желтой.

Он сидел у костра и увлеченно наигрывал на каком-то необычном струнном инструменте.

Буря сразу решила, что опасаться нечего: она ведь уже выяснила, что зайцы дружелюбны и приветливы. Поэтому она смело выступила из темноты и уселась напротив незнакомца. Не прерывая песни, он подмигнул ей:

Папаша мой любил приврать —
Теперь он растолстел.
«В реке холодная вода!» —
И на плиту он сел.
Моя мамаша мимо шла,
Взяла его ухватом
И к ужину его на стол
Нам подала с салатом.
Я к кролику явился в дом
И сватался там к дочкам,
А те на радостях меня
Поили кипяточком.