— А он был занят, — ухмыльнулся Гу. — Он же молодой, дерзкий, наслаждался победой, даже разговаривал со мной, вынимая вино, как с побеждённым, мечтал, что сделает со мной, в каком порядке и что я сам виноват. Самодовольство, Шэнь, глушит чутьё лучше любой техники, особенно у выдающихся практиков.

Шэнь нехотя кивнул. Не хотелось признавать, но детали хороши, живые, как говорят, с занозами, какие не придумать, а только принести с места событий.

— Говорят, Вы отсекли ему правую руку, которой он ставит свои контуры. Символично вышло, — хмыкнул Шэнь.

— Левую, — поправил Гу, не задумавшись, ещё и с лёгким раздражением спеца, при котором переврали факт. — и не я отсёк, а она всё что осталось после взрыва. У среза обожжённый рваный край, пусть Ваши люди прочтут заключение экспертов внимательнее, почтенный. А если Вам нагло врут, найдите рассказчика и выпорите, нечего плодить красивые версии, у нас их и так избыток.

«Тц, старый хрыч, ничего-ничего… тебя выведут на чистую воду…» — мысленно раздражался Шэнь.

— Действительно, с этим я разберусь, не беспокойтесь, Лорд Гу.

— О, не сомневаюсь, почтенный Шэнь. Кстати, раз уж вечер у нас откровенный. Теперь моя очередь, не возражаете? Не люблю, когда вопросы идут в одну сторону, появляется ощущение, что я на допросе, а я на них обычно с другой стороны.

— Прошу, — Шэнь развёл ладони.

— Завтра Вы идёте брать дом в переулке за Юнхэгуном. Перебежчик, шкатулка… Сы Бо передал мне протокол собрания, я в курсе и, чтоб Вы не гадали, не возражаю: Северов отправился к праотцам, но сеть его контуров стоит прибрать и изучить, тут Вы правы. Вопрос мой о другом. — Гу неторопливо долил ему чая. — Источник, который «ведёт» перебежчика. Вы сказали Совету: имя не назовёте, ибо слово Лорда. Совету этого довольно. Мне, как главе Тайной Канцелярии, нет, — он поднял на Шэня волчьи глаза, и в тех не было ничего стариковского, — Кто Вам платит сведениями, почтенный Шэнь? Или… чем платите Вы?

— Слово Лорда, — произнёс тот ровно, не поведясь на провокацию, — действует и в этом кабинете.

— Вот как, — хмыкнул Гу. — Что ж, да будет так, — и улыбнулся.

Всё что Гу хотел данным вопросом, лишь поставить Шэня на место и показать, что и сам может начать задавать «неудобные вопросы». Более того, это вполне нормальная реакция главы Канцелярии, всё же он не мальчик для битья, да и скрывать ему СОВСЕМ нечего.

Они смотрели друг на друга через столик, два старых игрока, и оба понимали что вдвоём скрывают нечто от друг друга. И если первый — свой союз во имя спасения Китая с Ненормальным Практиком, то второй — грязные делишки ради своей чести с Мордредом.

Шэнь поднялся, слегка поклонился:

— Вижу Вы утомились, почтенный Гу, благодарю за чай и за урок с тетивой, отдыхайте. Завтра у Поднебесной праздник, и она будет чествовать в том числе и Вас.

— Идите уже, льстец, — отмахнулся Гу.

Шэнь хмыкнул без улыбки:

— Всего хорошего, — и вышел с трезвым ощущением, что старик Бэшань явно врёт…

Дворец

Покои Мордреда.

Раньше эти покои принадлежали младшему брату императора Тунчжи, после — какому-то цинскому принцу, имени которого Мордред не запомнил, а потом, последние несколько лет, старшей наложнице нынешнего императора. Старшую наложницу Мордред выгнал в первый же день. Куда она делась, он не интересовался. Скорее всего, удавилась, у них тут это в порядке вещей, у местных дам очень развитое чувство стыда, и оно срабатывает по самым неожиданным поводам.

Сейчас Мордред лежал на боку на низкой кушетке, подперев голову рукой. В шёлковом синем халате, расшитым журавлями — взял его из дворцовых запасов и теперь носил по дому, так как в нём было удобно валяться. Под кушеткой стояли его английские ботинки, рядом — лаковый столик с пиалой остывающего чая, ещё нетронутого, и тарелочкой с засахаренными сливами, к которым он не притронулся, так как те надоели до тошноты.

В ногах, на сложенной шёлковой подушке, сидела императрица. Держала его правую ногу в обеих руках. Большими пальцами надавливала на своды стопы, как её, собственно и всех женщин её рода, учили в детстве для мужа. Лицо её сейчас было пустым. Ни гнева, ни злобы, ни страданий. Как у мёртвой внутри. На ней простое серое ханьфу без вышивки, так как Мордреда раздражали парадные платья, те слишком яркие и мешали ему расслабляться. Волосы были собраны просто, одной шпилькой. На запястьях — тоже ничего. Браслеты звенели, и Мордреду это также было не по нраву. Под её ногтями был въевшийся коричневатый след от жасминного масла, что никак не отмывался из-за ежедневного массажа.

Мордред зевнул.

— Знаешь, — глядел он в потолок, — что меня утомляет больше всего?

Императрица не ответила, да и не должна была. Не было приказа.

— Запахи, — фыркнул Мордред. — везде, повсюду. Всё чем-то пахнет. Травами. Какими-то, блядь, корешками. Палочки эти ваши с дымом в каждой комнате, как будто вы боитесь, что без них кто-то заметит, как вы на самом деле воняете.

Он лениво пошевелил пальцами ноги. Императрица перехватила его ступню удобнее и продолжила.

— А у меня, между прочим, аллергия. На травы. Особенно вот на эту вашу, как её, полынь. Глаза слезятся. Я говорил это вашему главному доктору. Он мне принёс ещё трав. Он не понял, идиот. Он принёс мне травы от аллергии на травы.

И он коротко, носом, рассмеялся.

— Восток такой чудной, и вы ещё нас называете варварами.

Императрица начала разминать пятку. Подушечками больших пальцев, круговыми движениями. Мордред прищурился от удовольствия.

— Сильнее. М-м. Вот так.

Он блаженно глядел в потолок. Тот был расписан золотыми облаками на красном поле. Ему казалась сия роспись аляповатой. У него дома потолок был просто белый, с тонкой лепниной по карнизу, и это было в десять раз дороже и в сто раз благороднее, чем вся эта позолоченная азиатская истерика.

— Японцы, — произнёс он, продолжая болтовню. — Вот про японцев я тебе ещё не рассказывал, кажется.

Императрица молчала.

— С японцами, — произнёс тот задумчиво, — было больше возни, чем со всеми вами вместе взятыми. Вы, китайцы, понимаете язык простой. Один человек на коленях в нужном месте, и империя слушается. У вас всё через лицо: пока лицо у императора цело, империя стоит, лицо разбили — империя побежала. И я ценю это, удобно же, — он протянул руку, отпил чая, тот был еле тёплый, от чего Мордред выплюнул всё на пол и поморщился, — фу, ну и гадость. Ладно, на чём я остановился? Японцы, да. Так вот, эти узкоглазые островитяне упёртые расисты. Считают, что чего-то значат, представь? Очень забавная иллюзия для нации, которая до недавнего времени бегала по своим островам в платьях и училась стрелять у голландских торговцев, — и усмехнулся. — Сначала я с ними попробовал по-хорошему. Приехал лично, в Киото, в этот их деревянный кукольный дворец, сел напротив их императора и сказал: дорогой друг, у вас тут красиво, но вот мой Хозяин считает, что вам стоит делать то-то и то-то. Знаешь, что он мне ответил? — Мордред хмыкнул. — Очень длинной поэтической фразой про ветер и сосну. Серьёзно. Про ветер и сосну! Я там сидел и думал: и что мне делать с этим аборигеном.

Императрица перешла к голени. Провела пальцами вверх по икре, до подколенной впадины, и обратно. Мордред довольно прикрыл глаза.

— Ох, продолжай, я завожусь… Так о чём я там, ах, да, поездка в Киото. Так вот, я тогда ушёл. И через неделю пригласил на ужин его старшего сына. Такэхито. Такэхито был их любимчик — крон-принц, военный, лицо династии. Все его обожали. Стихи про него писали. — Мордред покачал ногой. — Я пригласил его на ужин. Очень вежливо. Официально. Он пришёл. Я даже налил ему настоящий бордо семьдесят девятого года, потому что их рисовую мочу пить невозможно, а угощать гостя хочется чем-то приличным. Мы выпили. Поговорили о лошадях. И потом я просто встал, обошёл стол и отрубил ему голову.

Императрица продолжала разминать.