Катарина затушила сигарету о полированную столешницу.

— Тащусь от господина Клауса.

— Согласен. Однажды мир познает его гнев…

В подземельях особняка одной из влиятельнейших леди Лондона — Беатрис Вэйн время не шло. Оно капало.

Кап. Кап. Кап.

Кап.

Единственный звук падающих капель воды в вечной темноте.

Наконец, нарушая эту бесконечную, вязкую трель, сводящую с ума, со крипом отворилась тяжелая железная дверь, впуская в спёртый, гнилой воздух коридора двух охранников. Старого Берта с ключами и молодого новичка, коего только перевели в этот сектор.

— Ну, гляди, салага, — прохрипел старик Берт, сплёвывая на пол. — Вот наш «особый экспонат».

И посветил эфирным фонарем в единственную камеру за толстой решеткой. Там висело тело. Женщина. Руки закованы в кандалы, подвешенные к потолку так, что носки её босых ног едва-едва касались пола. Голова опущена. Лицо скрыто под копной обожжённых и местами вырванных с корнями волос. Когда-то строгое чёрное платье на ней давно превратилось в лохмотья, открывая вид на грязное, изможденное тело. На бледных худющих запястьях, где железо впивалось в плоть, виднелись уродливые, бугристые шрамы.

— Это… это кто? — прошептал новичок, чувствуя озноб. — За что её так?

— Кто-кто? Никто, — хмыкнул Берт. — Не задавай лучше вопросов. Зверушка Леди Вэйн, вот что тебе положено знать. — и игриво толкнул его плечом, — но если прям так любопытно… Раньше она была важной кралей. А теперь, как видишь, пустое место.

Молодой подошел ближе к прутьям, прищурился.

— П-понял… А руки… такие уродливые… что с ними?

— Ритуал Отсечения, — буднично пояснил старик. — Перерезали ей эфирные каналы. Как и узлы. Эфир в ней больше не держится. Она теперь слаба, как мышь, только боль и чувствует.

Салага сглотнул, его бегающий взгляд заскользил по длинным ногам пленницы, по бедрам, виднеющимся в прорехах тряпья.

— Слушай, Берт… А она… ну, ничего такая. Фигуристая. Может, откроем? Хозяйка на балу, никто не узнает. Я бы развлекся.

Берт отвесил ему звонкий подзатыльник.

— Совсем дурак? Ключа от этой клетки нет даже у меня. Только у Леди Вэйн. Да и если бы оказался — ну на хрен. Сунешься — останешься без рук, а может и без башки. Хозяйка не любит, когда её игрушки трогают. И лучше помни об этом. — после чего вдруг гадко ухмыльнулся, почёсывая пах. — В общем, трогать нельзя. Но ведь смотреть никто не запрещает, верно? — Он понизил голос до липкого шёпота: — Она иногда так стонет, парень, ух, закачаешься. Особенно когда спит. Голос у неё такой… пиздецки хриплый, заводит. Можешь встать тут в уголке и вздрочнуть под её стоны. Мы тут все так делаем. Представь, что это она для тебя старается.

Молодой уставился на женщину. Рука невольно потянулась к ремню, почесал яйца.

— А она… слышит сейчас нас?

— А хрен её знает, — Берт махнул рукой. — Она тут уже лет восемь или девять. Может, с ума сошла давно. Пошли, у нас обход. Потом насмотришься ещё.

— Поскорей бы заступить на её охрану.

И охранники, тихо посмеиваясь, ушли. Дверь лязгнула. Снова тишина. В темноте камеры женщина чуть дёрнулась. Кандалы тихо звякнули. Она слышала. Каждое слово. Каждую грязную мысль. Но сил на гнев больше нет. Как и на слёзы. Внутри только пустота. Она просто висела, чувствуя, как поднывают изуродованные каналы. И где-то очень-очень глубоко в сердце, на грани медленно угасающего сознания, тлела слабая, последняя искра тепла. Единственное, что не давало ей умереть в этом аду.

Лондон встречал меня мелким, противным дождем, что, видимо, шёл здесь веками.

Повозка Барнаби вползала в гигантскую очередь перед въездом. Так как пролива в этом мире не существовало, столица была не просто портом, а бутылочным горлышком. Единственным проходом с материка на огромный британский полуостров. Даже интересно, как так вышло? Но изучать движение литосферных плит и прочих факторов за всю историю планеты я поленился — так что «зачем и почему» меня не особо-то и волновало. Ну стоит Лондон на материковой части континента, пусть стоит, плевать.

Выглядываю из-под полога. Впереди виднеются стены. Не до небес, конечно, но внушительные. Метров двадцать серого, потемневшего от времени камня. Многовековая кладка, усиленная современными бетонными дотами и стальными листами. По верху тянулась колючая проволока, и тускло мерцали охранные контуры для защиты. По сути, гигантская крепость. Вот только тут не было ни грохота заводов, ни фабрик, которые я ожидал увидеть. Вероятно, всё производство сосредоточено «за» столицей. Тут же привычные гул тысяч голосов, скрип колес, фырканье лошадей и тарахтение эфировозок.

— Документы! Цель визита! — рявкнул усатый таможенник в непромокаемом сером плаще, взглянув на нашу повозку.

Старик Барнаби, не моргнув и глазом, сунул ему вместе с подорожной какой-то свёрток. Вероятно, «плату за проезд». КОРРУПЦИЯ! Хе-х.

— Торговля, офицер. — улыбнулся старый лис. — Сукно, специи. Везем к празднику.

Таможенник украдкой заглянул в свёрток, довольно хмыкнул и махнул рукой:

— Проезжай. Следующий!

И поехали, прямо под высоченной тёмной аркой громадных ворот. Колёса загрохотали по брусчатке. Въезжаем в город. И Лондон сходу наваливается со всех сторон. Никаких пустынных трущоб, тут же узкие улочки, высокие дома из тёмного кирпича, что жмутся друг к другу, как пьяницы в таверне. Висят знамёна под дождём. Кругом деревянные и металлические таблички: «Паб „Хромой Пес“», «Лавка колониальных товаров», «Цирюльня». Мимо проехала открытая пролетка, обдав грязью зазевавшегося мальчишку. Череда карет. Кругом шастает народ. Все спешат, в тонусе так сказать.

— Ну, вот мы и на месте, — выдохнул Бобби, поправляя шляпу. — Добро пожаловать в сердце Британии, юный сэр Норт.

— Благодарю, — киваю ему и продолжаю глазеть по сторонам.

Барнаби сворачивает на одну из торговых площадей, где вовсю кипит жизнь. Грузчики разгружают овощи, ругаются возницы, идёт бурная торговля рыбой прямо с лотков. Обычная жизнь. Никто не бегает с плакатами «Турнир!», никто не кричит про королеву. Думаю, это всё где-то там, ближе к центру, в обеспеченных кварталах. А здесь народ просто выживал.

— Конечная, сэр Норт, — объявил Барнаби, останавливая лошадей. — Наша остановка. Дальше вы уж сами.

Забираю манатки и спрыгиваю на мокрую брусчатку.

— Спасибо, Барнаби.

— Бывай, сэр Норт, — буркнул купец. — И смотри, кошелек держи ближе к телу. Тут срежут — и имя не спросят. Даже у мастера.

— Не переживай, у меня его всё равно нет, — и, подмигнув, ухожу прочь.

— Забавный он парень…

— И не поспоришь…

…

Так. Я в Лондоне. В карманах пусто. В животе, благодаря пирожкам Доротти, пока нет, но это ненадолго. Идти в центр сейчас нет смысла — там меня без денег и связей попытаются сцапать патрульные за бродяжничество. Нужно просто раствориться. Стать частью всего этого бесконечного серого пейзажа. Оглядываюсь. Район выглядит небогатым, рабочим. Значит, где-то здесь должны быть дешёвые ночлежки, где можно перекантоваться за малую плату. Благо у меня есть что продать, и смотрю на трофейный меч, завёрнутый в мешковину. Какой же я — молодец! Да и спасибо тем горе-рыцарям, если б не они, отдохнул бы в Стоунбридже куда скромнее!

Надвигаю капюшон плаща, втягиваю голову в плечи, как и сотни прохожих вокруг. Поправляю на плече мешок. Никто не обращает никакого внимания. Подумаешь, очередной малолетний бедолага в плаще, приехавший искать счастья? Что с него взять? Вот и иду абсолютно спокойно по улице мимо прохожих.

Сумерки сгущаются, Лондон зажигает огни. Фонари зашипели, испаряя капли моросящего дождя, а витрины магазинов один за другим загораются синим светом. Но меня не интересовали дорогие бутики за стеклом, наоборот, ищу шумную, крикливую толчею в переулке, который Барнаби называл «Рынком Смита».

И, собственно, нашёл. Пахло здесь отпад. И дерьмом и дешевым элем. Ярмарка. Вот он единственный уголок всего района, что жил предвкушением Турнира, а торговцы ловили момент, пытаясь всучить зевакам любую дрянь — от «амулетов удачи» до пирожков с котятами.