Этап семнадцатый

Канэла Сенбон

Как она и ожидала, в Лесу Чудес оказалось ужасненько интересно.

Это же Лес Чудес!

То есть в сам Лес её не пускали. Ну, не очень-то и хотелось. Она же не дурочка какая, чтобы рваться туда, где могут съесть взаправду! А ещё отравить, покусать, запутать, закружить, покорябать, растопырить и даже — если совсем не повезёт влететь в кусты жгучницы около главного входа, как в тот раз — обжечь.

Канэла из-за этой противной жгучницы потом вся обчесалась. Целых три дня и ещё две с половиной ночи! Аж спать не могла! Почти. А щеку покрасневшую раздуло так, что она стала совсем-совсем кривая, с глазами разного размера.

Как монстрила жуткая, мутант, фу-фу-фу! Хоть от зеркала беги!

Ужасненько несправедливо, что её даже не стали лечить. Не полностью. Только превонючей мазью утром и перед сном и в полдень ещё вазюкали. Но эта превонючая мазь и не помогала почти. Всё равно оно всё чесалось, и горело, и опухало — страсть!

Дурацкая, дурацкая, дурацкая жгучница! Она же не знала! А как узнаешь-то, если ничего понятного не говорят?

Вот про тигрозавров говорят и показывают; про мерцающих гончих, даже про рыкозубов всяких — тоже, а про жгучницу — нет… «в Лесу Чудес неприятные неожиданности могут встретиться везде» — это же не понятное?

Во-о-от. И непонятное, и неожиданное. А как можно ожидать неожиданного? Может, как-то и можно, но ведь не объясняют, как! А Канэла же не дурочка, она бы уж поняла. Но куда там. Ох уж эти, которые взрослые…

Нечестно!

Ну и ладно. Зато бегать по всамделишному подземелью никто не запрещал. И воображать, что всё оно вокруг — настоящее Подземье, а не просто база Ассур. Это потому что дылда… ну, Вейлиф Который Вырос такую базу себе сделал. То есть вырыл. И Ассурам отдал, потому что потом ещё сильнее вырос и ему с красиво ужасненькой тётей Лейтой и лучшей старшей сестричкой Шелари и всеми остальными в Лес можно ходить свободно. И даже летать.

От них неприятные неожиданности сами с пути расползаются, разлетаются и разбегаются, не иначе. Даже жгучница препротивная, хух!

Ну, это если только командой в Лес ходить. Ей много раз и много кто про пользу команды говорил. Потому что в одиночку в Лес только Вейлиф может пойти. Наверно, он тоже был глупый, но потом поумнел.

И команду завёл.

Канэла тоже очень-очень хотела свою команду завести, но всё как-то неудачно. Чтобы в команде быть, нужна смелость. Вот как у неё. Или хоть в половину так. А у этих Ассуров со смелостью — ну, совсем швах. Это потому (как объяснил Который Вырос И Поумнел), что злая прапра красиво ужасненькой тёти всех их мучила, а злой Советник ещё заколдовывал гадко. Пока его самого не заколдовали — так, что он теперь в комнате у дылды в уголке изображает бревно.

Так ему и надо!

Потому что Канэла, конечно, знала, что гадко заколдовывать — ну, гадко. Про это тоже много раз говорили. Но она просто не понимала, насколько. А потом походила по базе, посмотрела на Ассуров, поговорила с ними — и как поняла! Это же настоящий ужас ужасный, взаправдашний… она уже почти взрослая и точно сильная, она на тренировках не плакала и после жгучницы не плакала, хотя и обчесалась, а тут…

Страшно. Зачем вообще надо делать так? Даже если совсем злой!

Зачем?

Она тогда ещё к деду Тарусу прибежала обниматься и снова немножко плакать и спрашивать зачем. Но даже сильный, умный, добрый деда ничего не ответил. Деда промолчал. И потом ещё долго молчал. Только по голове гладил осторожненько, пока она не утихла, и наконец сказал так:

— Научи их смелости. Юных Ассуров.

— Как это? И почему я?

— Ты — потому что маленькая. — А про «как» — ни полслова. Ох уж эти взрослые! — Они хорошо научены страху. Слишком хорошо. Взрослые пугают их очень сильно. Ты тоже пугаешь, но меньше. Может, этого хватит…

И тогда Канэла снова ка-а-ак поняла!

Только ничего у неё сразу не вышло. Наверно, потому, что чужой смелостью страх не прогнать. Для этого своя смелость нужна. А у Ассуров страх, действительно, был ужасно большой. Ужасно. Чудовищно.

Такой большой, что внутри для смелости уже не оставалось места.

Она всё думала и думала про него и про как его победить. И пока она думала, Канэле даже разок привиделся этот чужой страх в кошмаре. Чего с ней уже давненько не случалось, аккурат с той лихорадки, которую она подхватила полгода назад.

Сперва чужой страх явился как чёрная-пречёрная тьма, вся такая душная и тяжёлая. Эта тьма всё чернела, душила и тяжелила, и это тянулось ужасно долго. Даже вдвое дольше, чем долго. И втрое.

А потом во тьме открылись глаза. Два. А потом четыре. И шесть.

А потом — без счёта.

Эти глаза смотрели на тебя, и от этого становилось ещё хуже. И чем дольше они смотрели, тем хуже; и чем ближе они, тем хуже. Пока не стало совсем плохо.

А потом хуже, чем плохо.

Потому что бессчётные голодные глаза объединились в пару и приблизились. И ещё, и ещё, и совсем. Всё больше глаза, вокруг них внезапно-плавно лицо Ассур, близко-близко, женское — потому что страх любит женский облик. И когда лицо стало совсем близким, ты видишь, что оно улыбается.

Лицо в лицо. Глаза в глаза. Улыбается.

И ты просыпаешься с перехваченным горлом, вся в поту с головы до ног.

А проснувшись и продышавшись, понимаешь: глаза у страха были зелёные. Как у тёти Лейты (и у всех Ассуров вообще, но на её — похожее сильнее). Только у неё глаза просто ужасненько красивые, а вот у страха Ассур они, наоборот, красивые ужасно.

Злобно красивые. Гадкие.

Такие, что хочется их выколоть, притом взаправду. Выколоть, выколоть, выколоть! Остриём в середину!

И перебежать, как деда учил. Чтобы потом тихо подождать, пока оно, заколотое, не перестанет шевелиться. А потом ещё чуть-чуть. Убедиться, что подохло совсем.

Наверно, тогда Канэла опять поняла. То есть на самом деле поняла, да!

Ей открылось, зачем делать гадко и страшно: чтоб твой собственный выросший страх кусал их всех, а тебя не трогал. Гадко, да, но понятно же! Только Канэле совсем не хотелось кого-то кусать или давать кусать страху. Так гадкие делают, а она не гадкая совсем, не гадкая, не гадкая! Она хорошая! То есть она может убить — ну, как-нибудь потом, испытания пока не проходила, ей рано, она даже тропу не нашла ещё — но мучить не станет никого!

Чтобы не быть как та, с ужасными глазами.

(Уже потом она совсем-совсем поняла: когда даёшь своему страху кусаться, он кормится от покусанных, отчего становится всё больше и сильнее, всё чаще тянет тебя даже туда, куда сам не пойдёшь, чтобы делать то, что сама делать не захочешь совсем).

И когда Канэла поняла, то протянула руку за своей смелостью, взяла её в руку: тонкую, острую, опасную. И взяв её, она посмотрела на свой страх.

Внимательно. В упор.

Тогда страх заскулил, как мелкая подлая псина, а потом запищал, словно тощий крысёныш, а потом нырнул куда-то белым червячком и затаился. Ведь у червей нет глаз и потому им нельзя их выколоть, а значит, страху уже не так страшно.

Тогда она храбро встала и пошла мыться. От противного кошмарного пота и вообще, потому что уже вроде утро.

Но свою воплощённую смелость — сенбон — всё равно держала поближе. Он был достаточно смелый, чтобы не бояться ржавчины. Он вообще ничего не боялся, особенно всяких белых червей, так-то вот!

Но Канэла всё равно потом прибежала в комнату дедули, поговорить про страх и про вообще; вот только дедуля вместе со всеми опять куда-то в Лес улетел по своим всехным делам, и остались в подземелье только Ассуры с их вассалами. То есть сплошь неигрательные и скучные и все как один напуганные, без своей смелости.