Он развернулся и пошел прочь к дальнему краю лагеря. Там среди обычных шатров реконструкторов стоял еще один. Его темный, без флагов и опознавательных знаков, вход в который охраняли двое мужчин в черных плащах, ничуть не похожих на исторические костюмы.

— Ты видел? — прошептал Аркаша, провожая его взглядом. — Он идет к тому шатру, где охрана.

— Видел, — мрачно отозвался Костик. — Слушай, у меня очень нехорошее предчувствие насчет этого парня.

— У меня тоже, — Аркаша поежился. — Как думаешь, кто он?

— Не знаю, — Костик покачал головой, — но что-то мне подсказывает — Ворону эта новость не понравится.

Он оказался прав куда больше, чем мог предполагать — когда вечером, вернувшись к Митричу, они пересказали разговор со Свиридом, Ворон долго молчал, глядя в одну точку, а потом произнес одно-единственное слово, в котором уместилось все — и подтверждение худших опасений, и боль, которую он так долго прятал за холодной сдержанностью:

— Свирид.

— Ты его знаешь? — удивлено спросил Кащей.

— Знаю, — Ворон медленно кивнул. — Так звали моего сына. Когда я видел его в последний раз, ему было четыре года.

Оставшиеся до восьмого сентября дни прошли в лихорадочной подготовке. Пока Костик с Аркашей продолжали ходить в лагерь, стараясь не привлекать лишнего внимания и по крупицам собирая информацию, Ворон замкнулся в себе сильнее обычного. Кузьмич же часами пропадал в окрестных полях и деревнях, возвращаясь то с какими-то старыми легендами, то с редкими травами. Один раз он притащил с собой загадочный сверток, о содержимом которого предпочитал не распространяться. Его он припрятал в укромном месте и уверенно заявил любопытствующим Кудеснику с Кащеем:

— На всякий случай!

— Как думаешь, что он задумал? — спросил Костик у Аркаши на третий вечер.

Вдвоем они наблюдали за стариком, который бормоча что-то невнятное себе под нос, обходил периметр их временной базы.

Им стал заброшенный сарай на краю Ивановки-Дальней, куда команда перебралась по совету Митрича. Стоило ему узнать об истинном масштабе происходящего, сам предложил укрытие понадежнее гостевого дома.

— Понятия не имею, — признался Аркаша, — но, судя по количеству соли, которое он рассыпал вокруг сарая, что-то серьезное.

Ворон в эти дни говорил мало. Зато каждый вечер уходил один, будто бы на прогулку. Возвращался спустя пару часов с одним и тем же непроницаемым выражением лица. Кеша один раз попыталась пойти за ним, но он, заметив это, остановился и покачал головой. Это был самый простой одновременно самый эффективный способ отбить у нее желание следовать за ним.

— Он ищет способ поговорить с сыном, — предположила она вечером, когда осталась наедине с Кузьмичом у костра. — Один, без нас.

— И правильно делает, — Кузьмич задумчиво поворошил угли. — Такие разговоры при свидетелях не ведутся. Особенно если по одну сторону — отец, который бросил, а по другую — сын, который вырос думать, что его бросили специально, потому что он не такой, как надо.

— А это правда так? — тихо спросила Кеша. — Ворон правда бросил семью из-за того, что дети родились… не такими? Он никогда не говорил о семье, — она немного подумала и продолжила: — Да никто из нас не говорил о своем прошлом.

— Правда — она всегда сложнее, чем кажется со стороны, — вздохнул Кузьмич. — Георгий не рассказывал мне подробностей, да я и не лез. Не мое это дело. Но одно я знаю точно: человек, который ушел из темной семьи, чтобы не растить детей в этой темноте… Нет, он не трус и не предатель. Только вот дети этого не всегда понимают. Особенно если рядом с ними в детстве оказался кто-то, кто с удовольствием объяснит, что мол, папка бросил, потому что это вы плохие, — выразительно закончил белый маг.

— Мать? — предположила Кеша.

— Может, мать, может, кто другой, мало ли родни, — пожал плечами старик. — Черная семья она такая, свою кровь на своей стороне держать умеет. Особенно если знает, чем зацепить. А зацепить много чем можно: обидой, местью, чувством ненужности.

Кеша долго молчала, глядя на огонь.

— Как думаете, у него получится с ним поговорить?

— Не знаю, девочка, — честно ответил Кузьмич. — Но знаю, что попробовать надо. Потому что не попробует, если, так будет жалеть всю жизнь, что бы ни случилось дальше.

Этим же вечером, когда лагерь стих, а факелы у центрального костра медленно гасли один за другим, Ворон, как и в предыдущие дни, направился в сторону поля — но на этот раз не просто бродить по опушке, а куда решительнее, к самой границе лагеря, туда, где, как он уже знал, поздним вечером выставляли часовых у темного шатра без флагов.

Зная об охране, Ворон не стал даже пытаться геройствовать, а просто поднял руки, демонстрируя, что пришел с миром.

— Мне нужно поговорить со Свиридом, — сказал он спокойно, будто просил о самой обычной вещи на свете. — Я его отец.

Охранники дружно выкатили глаза, внезапно оказавшись в какой-то мыльной опере, о чем руководство их явно не предупреждало и в должностной инструкции, состоявшей из двух пунктов «грозно смотреть» и «уверенно стоять», ничего написано не было.

Тем не менее, их замешательство не передалось Свириду. Юноша спокойно откинул полог и вышел наружу с видом, как будто и сам ждал этого визита.

— Пропустите, — бросил он охранникам, не отрывая взгляда от Ворона. — Мы отойдем.

Они отошли на несколько десятков метров, туда, где костры лагеря уже не давали света, а звезды над Куликовым полем светили ярко и равнодушно, как светили здесь и шестьсот сорок пять лет назад.

— Не думал, что ты придешь, — сказал наконец Свирид, разглядывая отца с той же смесью любопытства и настороженности, с какой смотрел бы на незнакомца — впрочем, для него Ворон и был, по большому счету, незнакомцем.

— Я и сам не думал, — признался Ворон. — Пока Кузьмич не сказал, что чувствует тебя в лагере.

— Кузьмич, — растягивая слоги, повторил Свирид. — Белый колдун. Матушка часто о нем говорила. Но, знаешь, как о старом надоедливом враге, который постоянно мешается под ногами.

— Матушка? — поинтересовался Ворон. — Только бабушка просила так ее называть.

— Нет, — Свирид покачал головой. — Не бабушка. И не мама. Она умерла пять лет назад. А матушка… — он замялся, не зная, как объяснить очевидное внезапно появившемуся перед ним отцу, — это женщина, кто взяла нас с сестрой, когда мамы не стало. Она заботится о нас. По-настоящему заботится. Не как ты.

Слова оглушили Ворона. Прошлое настигало его. Сперва черные колдуны. Теперь старая семья. Дочь. И сын, который умеет дерзить.

— У меня есть еще и дочь? — тихо спросил он.

— Есть, — Свирид кивнул. — Есть. Только ты не знал даже этого, верно? Уехал, когда мне было четыре, и с тех пор мы не получили от тебя ни одного письма, ни одного звонка. А ведь мы искали тебя. Мама искала. Год за годом.

Чтобы дать ответ, Ворону пришлось крепко задуматься. Разговор со взрослым сыном требовал и чуткости, и принятия, и признания, и напряжения тех внутренних сил, о которых родители никогда не говорят своим детям.

— Я не мог вернуться, — тихо заговорил Георгий. — Я ведь ушел не потому, что вы были плохие. Я ушел, потому что понял одну вещь. Моя семья… Та кровь, из которой я вышел, уточнил он, — занималась и занимается вещами, которые я в какой-то момент моей жизни не смог больше принимать. Черная магия, жертвоприношения, власть любой ценой. Я боялся, что если останусь, то либо втяну вас в это, либо стану таким же, как они, у вас на глазах.

— Значит, ты испугался, — в голосе Свирида звучала горечь, но уже не такая острая, скорее — усталая. — И бросил нас разбираться с этим самим. Знаешь, что это — расти с даром, который тебя пугает, без единого человека, способного объяснить, как с ним жить? Мама не понимала ничего. Она просто боялась — и меня, и сестру, особенно когда мы были маленькие и не могли контролировать то, что в нас просыпалось.