Снаряды «рыси» ударили точнехонько в основание вышки. Прожектор погас. Громоздкая конструкция покачнулась и медленно-медленно, плавно-плавно повалилась на караульную будку. Караулка сложилась, как карточный домик.
Бурцев всадил еще несколько снарядов по комендантскому штабу с антенной на крыше. Рухнули балки перекрытий. Антенна исчезла. Следующими он снес шлагбаум. Обломки павез, стальные упоры и клочья колючей проволоки полетели в стороны. Путь был свободен. Да только ведь аппетит приходит во время еды!
Бурцев решил не останавливаться, пока видны цели. Целей — важных и не очень — было много, снарядов — тоже. И танковая башня вновь наполнилась грохотом и едким дымом.
Самозарядная двадцатимиллиметровка «рыси» безжалостно месила немецкую базу. Вспахивала взлетно-посадочную полосу. Взрывала склады. Дырявила ангары. Рушила казармы. Валила вышки и сметала с них пулеметные площадки. Только купол на замковом холме Бурцев не трогал. Купол прикрывал остатки арийской башни перехода. А этот древний телепортационно-магический портал был ему нужен. До зарезу нужен…
Дорогу к платц-башне им еще пытались преградить. Из дальнего искореженного ангара выполз полугусеничный броневичок с открытым верхом, вместительным кузовом и прицепом, который гитлеровцы так и не удосужились отцепить. Видимо, неторопливая мощная машина использовалась здесь в качестве вспомогательного тягача. Однако имелись у цайткомандовского трудяги-вездеходика и пушечка с пулеметом.
Полноценной артиллерийской дуэли у эсэсовцев, впрочем, не вышло. Бронированное рыльце машины еще не успело развернуться орудием к противнику, а Бурцев уже влепил один за другим три снаряда — в приземистую кабину, под капот и по гусенице. Легкобронированная цель остановилась, задымилась.
Теперь вроде можно ехать…
— Держитесь покрепче, сейчас немножко потрясет! — предупредил Бурцев соратников.
И полез к месту механика-водителя.
Глава 51
Трясти начало сразу. И совсем даже не «немножко». Только сейчас он понял, каким все-таки асом был Отто Майх. Что там ни говори, а танк свой унтерштурмфюрер водить умел. Бурцев же, непривычный к габаритам «рыси», двигал многотонную трофейную машину по расстрелянной базе медленно и неуклюже, ловя гусеницами каждую яму и каждую кочку.
Внутри опять лязгало и громыхало. Бил по мозгам незадраенный люк: крышка подскакивала и грохала о броню, снова подскакивала. А их все еще поливали огнем. Шмолил пулемет на единственной чудом уцелевшей и покосившейся вышке. Кто-то строчил из автоматов. Но кто, откуда — не понять. Лишь стучало по броне, а стрелки попрятались по щелям, как тараканы.
Сыма Цзян тоже несколько раз пальнул очередями из своей бойницы. Зачем, почему и попал ли — это так и осталось для Бурцева загадкой.
— Моя все! — растерянный, обиженный голос. — Невидимая стрела улетела. Вся улетела. Самострела молчится…
Патроны, значит, у китайца кончились.
— Возьми мой! — крикнул Бурцев, не отрываясь от перископа механика-водителя. — Он уже заряжен.
Валявшийся у ног «шмайсер» утянули проворные руки.
Снова стрельба на ходу… И снова патронов хватило ненадолго.
Бросить рычаги управления Бурцев не мог, а значит, броня и двигатель сейчас — их единственное оружие. Да меч Освальда. Слава Богу, добжинец вложил наконец его в ножны. Иначе заточенный клинок всем им дырок понаделал бы при этакой-то тряске!
По броне барабанило. В танке — жара. Или просто казалось в горячке боя? Волосы — взмокли. Пот — ручьями со лба. Перископ запотел.
Бурцев неловко вел чужую машину и громко матерился при каждом толчке. Освальд что-то бормотал на латыни, китаец угрюмо молчал, а немецкий пулеметчик снаружи нервировал все больше.
Бурцев разогнал «рысь», направил прямиком на вышку.
— Держись, братва! — забывшись, рявкнул по-русски.
Ни поляк, ни китаец не поняли. А может, просто не успели ухватиться покрепче.
Он протаранил. И пожалел о совершенной глупости. Это только в фильмах про войну танки лихо сметают любое препятствие на своем пути. В жизни все обстоит иначе. Совсем иначе! Сотрясение от удара было такое, будто «рысь» налетела бронированным своим лобешником не на деревянную конструкцию, а, как минимум, на железобетонную плиту. От резкого толчка чуть не вылетели наружу потроха. А голова с такой силой впечаталась в железо, что не уберег даже толстый войлочный подшлемник. На мгновение помутилось в глазах. Потом Бурцев понял, что цепкий Сыма Цзян отлетел от своей бойницы. И еще бесконечно долгую секунду гудел топхельм добжиньского рыцаря: Освальд славно так приложился к затвору танкового орудия.
Зато вышка упала. Зато вражеский пулемет умолк. Бурцев гнал дальше. Потирал шишку и злорадно, дико, безумно хохотал. Он вновь не удержался от соблазна: проезжая мимо гаражных ангаров, мазанул-таки бортом по сгрудившейся недострелянной технике фон Берберга. «Цундаппы» разлетелись. «Кюбельваген» перевернулся.
Танк пошел в гору — на замковый холм. Через засыпанный ров. Через разбросанный вал. К широким, чуть приоткрытым воротам куполообразного строения, прятавшего от чужих глаз основание древней арийской башни. К тем самым воротам, откуда выходили взвод за взводом солдаты цайткоманды СС, откуда гитлеровцы выкатывали переброшенную в прошлое военную технику. Откуда, не жалея хребтов, выносили тяжеленные ящики с патронами, снарядами и гранатами в надежде пробить, проломить, взломать всей этой мощью сплетенную много веков назад вязь истории. И изменить все.
Теперь эти ворота предназначались для другого. Теперь они должны пропустить его, Василия Бурцева, бывшего омоновца и нынешнего рыцаря, оседлавшего немецкую «рысь», к гордой и прекрасной дочери Лешко Белого Агделайде Краковской. Пусть она ушла от него сама. Пусть она ни в грош его не ставит. Пусть… Но ворота все равно пропустят. Хотя бы потому, что им не устоять перед танком.
И тут его подловили.
В щель между воротными створками выскочили двое эсэсовцев в офицерской форме. У каждого — по противотанковой гранате в руках. Знакомые каплевидные килограммовые болванки. Немцы появились всего-то в двух десятках метров. Бурцев прекрасно видел их решительные лица, горящие ненавистью глаза, оскаленные рты. Чего уж там — не только красноармейцы умеют бросаться под вражеские танки.
Эх, был бы в руках сейчас пулемет, а не рычаги управления — скосил бы обоих, на фиг! Может, успел бы. Да будь хоть у Сыма Цзяна в «шмайсеровском» рожке малость патронов — развернул бы машину пробитым боком к этим двоим. Рявкнул бы на старика-китайца погромче, чтоб не жалел «невидимых стрел». Шансов еще меньше, но все-таки!
А так… Так — разворачивай, не разворачивай, останавливай, не останавливай… Так — кранты.
С двадцати… какой там, — с пятнадцати уже метров… с тринадцати… с десяти… В общем, ребята не промахнутся. Сами эсэсовцы тоже, конечно, того… От гранатных осколков им теперь не укрыться. Но танк остановят, фашистские камикадзы, мля! И экипаж сожгут, герои фатерландовы!
Тоскливо стало сразу. И из-за обреченной Аделаиды. И вообще… Перед мысленным взором предстали обгоревшие трупы немецких танкистов. Страшная смерть, если подумать… Вспомнился обезумевший от боли гитлеровец, что выскочил вот из этой самой прожженной кумулятивной струей «рыси». Парень орал и стрелял. Но орал, пожалуй, громче. Его-то хоть стрелой успокоили, а тут милосердным стрелам взяться неоткуда.
Стрелы взялись! Из ниоткуда! По две на каждого. И еще по одной, и еще… Длинные татарские стрелы! Бурцев видел в перископ, как они — одна за другой — входят в эсэсовскую форму.
Только теперь он сообразил, что к привычным звукам перестрелки давно уж примешивается пронзительное татарское «ура» и зычные вопли русичей.
Наши! Свои то есть! Вовремя подоспели… Прорвались через разбитый шлагбаум и следуют за танком! Палят из трофейных «шмайсеров» почем зря, метко бьют из луков.
Бросить гранаты эсэсовцы так и не успели. «Рысь» промчалась между утыканными стрелами, медленно оседающими в грязный снег телами.