— Чудной ты человек! Впрочем, коли сам отказываешься покарать мерзавца, этим займется Збыслав.
Его хлебом не корми и медом не пои — дай только на ристалище порезвиться. Вручим обоим по мачуге и…
Думаю, надолго поединок не затянется.
— И это тоже будет Божий суд по Польской правде? Брови Освальда сошлись к переносице. — Нет, Вацлав, это будет мой суд, по моей правде. Яцек — лжец. А лжецов я не терплю.
Глава 28
Збыслав вернулся без Яцека. И без княжны. Зато зачем-то волочил к костру Богдана. Тащил прямо по земле — за шиворот. Лучник Богдан был напуган. А еще — пьян в дупель!
— Убегли! — выдохнул Збыслав. — Вместе убегли. И княжна, и рыжий!
Рывком — так что затрещал воротник прочного волчьего тулупа — он приподнял обессилевшего Богдана.
— Этого вот… — литвин-оруженосец сплюнул от омерзения, — дядька Адам оставил у шатера — княжну сторожить, а он…
— Так я ж не знал… — Язык пьяному лучнику повиновался плохо, мысли увязали друг в друге, не успев толком оформиться в затуманенной алкоголем голове. — Я это… сидел… ну, стоял то есть… А она… ну, а потом он… А я ж думал, что все взаправду… Раз пан Освальд приказал, разве мог я… Никак не мог… потому и не ослушался… и ушли… Я даже не понял… А оно так…
— Воды! — рявкнул Освальд. — Родниковой.
Сразу пять человек бросились выполнять приказние. Через пару минут огромная бадья — та самая, которой принимал ванну Василий, — стояла у костра. По знаку рыцаря Збыслав сунул Богдана головой ледяную воду. Продержав его там чуть дольше, чем следовало, выпустил. Бедняга зашелся в кашле. Однако не успел лучник отдышаться, как Освальд снова повелительно махнул рукой. Збыслав окунул свою жертву снова.
Процедура повторилась трижды. И теперь жалкий мокрый, дрожащий Богдан гораздо лучше владел языком. Глаза молодого стрелка прояснились, содержимо черепной коробки, вероятно, тоже.
— Говори! — прошипел Освальд. Богдан заговорил. Четко, кратко и, главное, честно. Выполняя распоряжение Освальда, лучники дядьки Адама доставили княжне в шатер все, что могло eй пригодиться: одежду, дорогие ткани, мягкие подушки теплые шкуры, жареное мясо и прочую снедь. Даже снабдили небольшим бочонком медовухи и целым арсеналом серебряных кулявок — на выбор.
Княжна подаркам не обрадовалась, а впала в истерику. Сначала из шатра полетели звонкие кубки, потом — шкуры и скрученное в узлы тряпье. Напоследок выкатился, чуть не отдавив ногу дядьке Адаму, бочонок. Мясо, правда, прочую еду и кое-что из принесенных одежд Аделаида себе оставила, но ругалась долго и усердно.
Тогда дядька Адам распорядился отнести выброшенное добро обратно. Но не все. Медовуху, раз уж княжна побрезговала, лесные стрелки решили выпить сами. Дно у бочонка высадили тут же, но, как назло, именно в этот момент прозвучал клич о начале Божьего суда. Помаявшись немного, лучники все-таки предпочли ристалищное зрелище хмельному меду. А охранять княжну оставили бедолагу Богдана. При этом ему строго-настрого запретили прикасаться к непочатому бочонку. Но горе одинокого стрелка, лишенного возможности наблюдать за палочным поединком, оказалось сильнее всяческих запретов.
Когда у входа в шатер примостился Яцек, Богдан допивал вторую кулявку и был только рад словоохотливому собеседнику. Слушать отдаленные возгласы с ристалища в одиночестве было просто невыносимо. Богдан разглагольствовал и пил, пил и разглагольствовал. С каждым кулявочным заходом он черпал из бочонка все щедрее. Яцек же от угощения вежливо отказывался, сетуя на боли в брюхе, чем изрядно повеселил стражника.
В конце концов Богдан захмелел окончательно. А Яцек под эту дудку осторожно объяснил, что вообще-то его к шатру прислал сам Освальд.
— Я? Прислал? — взревел рыцарь. Богдан дрожал теперь совсем не от холода.
— Рыжий кмет сказал, будто пан рыцарь после Божьего суда желает встретиться с княжной. Наедине — за лагерем, чтобы… чтобы… ну… с ней… того…
— Продолжай, продолжай! — Освальд с трудом сдерживал себя.
У Богдана хватило ума потребовать доказательств. «А то, что я, как последний дурень, сижу здесь, пока все глазеют на драку, — разве не доказательство?» — спросил Яцек. Довод показался убедительным. В бочонке еще оставалось немного медовухи, и лучник махнул рукой: забирай княжну и проваливай.
— Дальше? — Усатое лицо Освальда покрывалось красными пятнами.
— Яцек снял шапку и переговорил с княжной. Очень почтительно — через порог, даже не осмелившись войти внутрь. Говорил что-то про Вроцлав, где остановился какой-то Сулислав, брат какого-то Владислава Клеменса. Кмет утверждал, будто знает дорогу и может провести… Я уж ничего не соображал. Думал, Яцек так панночку выманивает к пану ры…
— Дальше?!
— Они ушли, — еще глубже вжал уши в плечи Богдан. — Уехали то есть. Взяли двух оседланных лошадей у коновязи… Княжна — свою гнедую лошадку, Яцек какого-то…
— Скотина!
Кулак Освальда сбил незадачливого Богдана с ног, падая, тот опрокинул лохань. Оттуда водопадом ливануло в костер. Тлеющие под останками кабаньей туши угли возмущенно зашипели. Дым, пар, взметнув шийся вверх пепел мгновенно окутали грозную фигуру добжиньца.
— Рыжий мерзавец! — послышалось из недр белого облака. — Ты все понял, Вацлав?! Понял, да?! Этот Яцек услышал о награде за княжну и теперь везет ее прямиком к Казилиру. Если по пути в Вроцлав они не наткнутся на татар, быть Агделайде супругой куявского князя, а тевтонским замкам стоять в Малопольше.
— У тебя же, Освальд, постов вокруг лагеря везде понапихано, — заметил Бурцев.
— У дозоров приказ, никого не подпускать к лагерю. О том, чтобы не выпускать, приказа не было. Тревогу-то до сих пор никто не поднял. Эх, поздно спохватились.
Негодуя, добжинец сжал кулаки:
— Седлать всех коней, что есть. Збыслав — со мной! Янек, кличь краковских дружинников! Дядька Адам, поднимай лучников! Бери тех, кто привычен к скачке и верховому бою!
— Я тоже поеду, Освальд, — напомнил о себе Бурцев. — Раз уж в оруженосцы к тебе попал.
— Хорошо. Для тебя лошадь найдется. Оружие бери вон из той кучи. Только поторопись — ждать не будем.
Особенно мудрствовать Бурцев не стал, да и времени не было. Легкий круглый щит. Шлем, похожий на остродонную кастрюлю, прочно севший на войлочную шапочку-подшлемник. Кожаный панцирь с металлическими нашлепками (надевая его, Бурцев с тоской вспомнил о безвозвратно утерянном титановом бронике). Обоюдоострый меч в поношенных ножнах на длинной перевязи… Подумав, он перекинул через плечо колчан с короткими стрелами и арбалет. Какое-никакое, а все же оружие дальнего боя, — должно пригодиться.
— Вацлав, пора! — Збыслав при полном вооружении гарцевал рядом на горячем коньке. В левой руке литвина болтался круглый щит и позвякивала намотанная на кулак цепь грозной мачуги. Правой Збыслав держал поводья молодой кобылки в яблоках. Уже оседланной.
— Ее звать Урода, — кивнул Збыслав на кобылку. — Красотка, значит, по-польски. Не очень прыткая и очень ленивая. Так что погоняй — не жалей, иначе отстанешь. Другой свободной клячи, извини, не нашлось.
— И на том спасибо, — Бурцев мельком глянул вокруг.
Всадники — хорошо вооруженные дружинники и бездоспешные волчьешкурые лучники — уже нетерпеливо ерзали в седлах. Даже Освальд, на котором железа было побольше, чем на остальных, был готов к скачке. Его крупный боевой конь грыз удила и рыл копытом землю. Да, по скоростному влезанию в доспехи Бурцев явно отставал от партизан.
Взмахом руки добжинец подал знак к выступлению. Золоченые рыцарские шпоры вонзились в конские бока. Збыслав бросил Бурцеву поводья Уроды, а сам устремился вслед за господином. Загрохотали копыта. Всадники сорвались с места в карьер. Помчались гурьбой, напролом, через кустарник и частокол деревьев. Понеслись по густому лесу, как по чистому полю, — рисково, бесшабашно.
Чтобы не отстать, пришлось буквально взлетать в седло на скаку. Щит чуть не соскользнул с руки. Бурцев, выругавшись, все же удержал его в последний момент за переметный ремень. Хорошо, хоть стремена более-менее подходили под длину ноги. А вот о шпорах или хотя бы захудалом хлыстике он не подумал. Ладно… Удары пяток сдвинули флегматичную лошадку с места, а сильный шлепок по крупу мечом в ножнах за ставил ее развить необходимую скорость.