Каждый вечер Бурцев, таясь от угрюмых польских крестьян — собратьев по несчастью и от неусыпно бдящей стражи, непременно доставал послание и заглядывал в пергамент при свете полонянских костров. Он был далек от героев сентиментальных мелодрам, орошающих слезами письма возлюбленных. Этот ежевечерний ритуал требовался для другого: удержаться от соблазна бежать, как только стемнеет. Сразу же, немедленно.
Увы, и рассудок, и интуиция в один голос подсказывали Бурцеву: риск непозволительно велик. Стражники не спускали с пленных глаз, и шансов напороться при побеге на их кривую саблю или поймать спиной длинную оперенную стрелу несравненно больше, нежели возможностей благополучно добраться до границ походного стана.
В принципе Бурцев готов был рискнуть, если бы на карте стояла только его жизнь. Но проблема в том, что сейчас он не вправе решать за себя одного — сейчас от него зависит и судьба любимого человека. Аделаида, написавшая письмо собственной кровью, ждет и надеется. А погибнув во время неудачного побега, он обманет ее чаяния. И обречет бедняжку на ненавистное супружество с Казимиром Куявским. Нет, бежать надо наверняка. Дождаться, как советуют умные люди, лесной заварушки на засеке — и деру. Если из татарского плена выкарабкается он сам, то уж и Аделаиду как-нибудь выручит из беды.
Берцы со спрятанным в них куском драгоценного пергамента Бурцев положил под голову — так никому не удастся умыкнуть ночью его главное сокровище. Мысли уставшего пленника сами собой устремились к малопольской княжне. Образ молодой взбалмошной девушки возник перед ним как наяйу. Смешной вздернутый носик, по-кошачьи зеленые глаза, точеный стан, распущенные русые волосы, великолепное платье. Потом платья не стало…
Обнаженная Аделаида — томно улыбающаяся и в то же время необычайно серьезная — призывно протягивала руки. Она была перед ним вся. Свежая, юная, жаждущая… И только волосы, рассыпавшиеся по плечам и груди, еще прикрывали наготу девушки.
Бурцев не выдержал. Он шагнул к ней. И шагнул снова. И едва не вскрикнул, когда между ними встал — вдруг, из ничего, из ниоткуда — Казимир Куявский. Лицо князя скрывал глухой тевтонский шлем, но уж Бурцев-то прекрасно знал, чьи глаза горят лютой ненавистью за узкой смотровой щелью. Казимир поднял руку с обнаженным мечом. Острие клинка ткнуло под ребра. Потом еще раз. И еще. Сон ушел. Пришла боль.
— Этот, что ль?
Его окончательно разбудил густой бас и грубый пинок в подреберье.
— Ета, ета! — зачастил чей-то тонкий голосок. Бурцев открыл глаза, плохо соображая спросонья.
Отблески почти погасшего костра освещали две фигуры.
Один силуэт — огромный, словно поднявшийся на задние лапы медведь. Гигант при каждом движении позвякивал доспехами. Понацеплял, блин, на себя железа… Кольчуга с длинными рукавами и круглым нагрудником-зерцалом, стальные наручи и латные перчатки. На поясе — меч. Как ни странно, прямой, без сабельного изгиба. Трофейный, наверное. Голову целиком прикрывает куполообразный шлем с железной полумаской и кольчужной бармицей на лице и затылке.
Вторая фигура — маленькая и тщедушная. На этом человечке вообще не было брони. Только длинный халат да широкая островерхая шляпа из соломы. Лица под шляпной тенью не разглядеть.
— Твоя уверена? — пробасил гигант.
— Верена-верена! — закивал малой.
Оба говорили по-татарски. И оба говорили по-татарски скверно. Тот, что в железе, — чуть получше. Тонкоголосый недомерок — хуже. Явно, это был не их родной язык.
— Моя долго наблюдала и моя узнала! — торопливо продолжал малой в шляпе. — Этот человека вел польский разбойника и жег наша камнемета возле Вроцлав-города. Доложить надо Кхайду-хан…
Сон как рукой сняло. Бурцев тоже «моя узнала» говорившего. Это же тот самый желтолицый старичок-гренадер, швырявшийся под Вроцлавом пороховыми гранатами.
— Уже доложили, — медведеобразный гигант еще раз больно пихнул пленника ногой под ребра. — Восстань, ты!
Вероятно, на ломаном татарском это означает «вставай». Но Бурцев приготовился именно «восстать». Во-первых, пнули как собаку. Во-вторых, испортили такой чудесный сон. А в-третьих… Все равно терять-то теперь нечего. Раз в нем опознали поджигателя осадной техники, то, скорее всего, убьют на месте. Значит, двинуть напоследок кому-нибудь в зубы — не велик грех.
Проснувшиеся и испуганные полоняне отползали подальше, зато отовсюду подтягивались надсмотрщики с плетьми.
— До земля тевтонских замков еще далеко, а ты погубил наш пороки, орденский хвост! — распалялся гигант.
Наверное, тип хотел сказать что-то вроде «орденский прихвостень». Интересно все-таки, какой язык у этого парня родной, если он так безбожно коверкает татарский? Впрочем, «хвост» в его устах тоже звучит обидно. Особенно если орденский.
Бурцев напрягся, намереваясь вскочить, и тут… Подгоняя нерасторопного пленника, громила в железе бесцеремонно вышиб ногой из-под его головы обувь. Сами берцы до костра не долетели, но вот выпавший пергамент угодил прямо в присыпанный золой жар.
Послание Аделаиды, писанное ее же кровью, мгновенно вспыхнуло на красных углях. А это было уже слишком!
Прыжок — и Бурцев стоит на ногах. Еще прыжок — и голая пятка заныла от удара о круглую нагрудную пластину чужого доспеха. Неожиданный толчок едва не опрокинул татарина в соседний костер, но бугай все же удержался на ногах.
Гигант взревел, вырвал плеть у ближайшего надсмотрщика.
Уклониться Бурцев не успел. Плечо и спину ожгло болью. А еще секунду спустя уже бронированный кулак мелькнул перед его носом. Бурцев ушел с линии атаки, удачно перехватил руку противника, чуть присел, сопровождая движение закованного в железо здоровяка и усиливая его же первоначальный импульс, немного развернулся. И еще раз. Наземь тяжелого бойца бросил в общем-то бесхитростный, но действенный прием. Увлекаемый энергией своего выпада и собственным весом, утратив контроль над телом, воин упал со звоном и грохотом. Бурцев же мысленно поблагодарил тренера-рукопашника, который, помимо всего прочего, обучил его и базовой технике айкидо.
Эффектный бросок ошеломил свидетелей схватки. Но ненадолго. Две-три секунды — и дерзкого пленника обступили воины с обнаженными саблями.
— Не мешать! — вдруг раздался повелительный окрик. В свет костров вступил хан Кхайду в окружении свиты. — Пусть дерутся! Я хочу посмотреть, сколько продержится против лучшего кулачного бойца моих туменов этот полонянин.
«Лучший боец» уже поднялся, расстегнул и скинул на землю пояс с мечом, начал снимать рукавицы, обшитые стальными бляхами.
— Это лишнее, — остановил хан. — Дерись в доспехах — целее будешь. Сегодня тебе попался достойный противник, а мне калеки в войске ни к чему.
Калеки? Бурцев, конечно, польщен, однако не переоценивает ли старина Кхайду его возможности? С такими соперниками на ринге Бурцеву встречаться еще не приходилось. Вне ринга — тоже.
Он оценил снаряжение противника. Бить в голову бесполезно. Только расшибешь кулаки и ноги о шлем. Корпус, упрятанный в кольчугу и нагрудник, тоже недосягаем — пятка вон до сих пор болит. Да и на руках медведя в броне — сплошь железо. Уязвимыми остаются только ноги. Широкие штаны да сапоги из плотной кожи не спасут от хорошо поставленного удара.
Противник выставил перед собой бронированные кулаки. Правый отведен для удара чуть дальше, чем следовало бы. Левый — чуть ниже идеальной защитной позиции, но в остальном… В остальном — классическая поза боксера. И кто после этого скажет, что бокс — английское изобретение?!
Боксер тринадцатого века попер в атаку. Боец он оказался отменный. Бурцев старался держать противника на дистанции. Бил ногами в ноги и тут же отскакивал назад. Татарин, не привычный к подобной тактике, пыхтел и рычал от боли, но удары держал стойко. И хуже того, быстро учился на своих ошибках. Кочевник пытался сократить дистанцию. Доспехи несколько сковывали его движения, и лишь вынужденная медлительность спарринг-партнера позволяла Бурцеву избегать столкновения с молотоподобными кулаками.