может! Подписывайте.

Я смотрю на него, ожидая чего угодно — ледяного гнева, приказов, расчетов

рентабельности моего увольнения.

Тимур берет мое заявление. Смотрит на него ровно секунду. А затем абсолютно

спокойным, выверенным движением рвет его пополам. И еще раз пополам. Бросает обрывки

в корзину для бумаг.

Он обходит стол, снимает с вешалки свое кашемировое пальто и невозмутимо изрекает:

- Поехали.

Я давлюсь заготовленной гневной тирадой.

- Что?! Куда поехали?! Я вам говорю — я увольняюсь!

Киборг останавливается в полуметре от меня. Его темные глаза смотрят прямо в мои, и в

них нет ни капли привычного льда. В них читается такая тяжелая, непробиваемая

уверенность, что у меня перехватывает дыхание.

- Этот разговор зрел слишком давно, Маргарита, - его голос звучит низко и твердо. - И

откладывать его больше нельзя. Ваши алгоритмы сбоят из-за нехватки данных. Нам пора

полностью прояснить ситуацию. Идемте.

Глава 31

Не понимаю, как оказываюсь на пассажирском сиденье.

Я настолько сбита с толку его непоколебимой уверенностью, что послушно сажусь в

машину. Щелкает ремень безопасности.

Тимур обходит автомобиль и садится за руль сам. Никакого личного водителя. Никакой

охраны. Только он и я в замкнутом пространстве салона.

Заводится мощный двигатель, и мы плавно, но стремительно выруливаем с корпоративной

парковки.

Тимур молчит. Он максимально собран, его профиль кажется высеченным из гранита, а

руки крепко, до побелевших костяшек сжимают руль. При всем его пугающем, киборгском

самоконтроле, таким я его еще не видела. От него исходит почти осязаемая, тяжелая

энергетика человека, который готовится вскрыть старую, глубокую рану.

Мы выезжаем за город. Мелькают дома, потом промышленные зоны, а затем по обеим

сторонам дороги стеной встает густой лес.

- Я никогда и никому этого не говорил, - его голос разрезает тишину салона так резко,

что я вздрагиваю. Он не отрывает взгляда от дороги. - Все, что было моим личным,

всегда оставалось только при мне. Вы, наверное, задавались вопросом, Маргарита,

почему я такой. Почему система, протоколы и железобетонный контроль для меня важнее

всего остального.

Я нервно сглатываю.

- Ну... как бы да. Сложно не задаваться таким вопросом, когда вас заставляют дышать

по секундомеру.

- Знаю, - уголок его губ едва заметно дергается. - Я знаю, что вы даже просили своего

знакомого безопасника нарыть на меня информацию.

Я каменею. Мои глаза расширяются от шока. Он знал про Леху?! Я открываю рот, чтобы

начать неуклюже оправдываться, но Тимур качает головой.

- Отрицать бессмысленно, Маргарита. Но дело не в этом. Ваш безопасник ничего не нашел

и не мог найти, потому что для того, чтобы найти ответы... — он на секунду отрывает

правую руку от руля и глухо, тяжело бьет себя кулаком в грудь, туда, где под дорогой

рубашкой бьется сердце, - Нужно заглянуть сюда. А сюда я не пускал никого. Всю свою

жизнь. До сегодняшнего дня.

Забываю, как дышать. Танк внутри меня, готовый к обороне, внезапно глохнет и опускает

дуло. Я смотрю на этого идеального, недосягаемого мужчину и вижу, как по его броне

ползет трещина.

- Я вырос в детском доме, - ровно, страшным в своей обыденности тоном произносит

Тимур. - С самого рождения. Моя мать отказалась от меня в роддоме, оставив только

имя в метрике.

Меня словно бьют под дых. Детдомовский? Владелец огромного холдинга, человек с двумя

высшими образованиями и огромным состоянием — брошенный ребенок?

- Там было... плохо. Очень плохо, - его голос становится тише, суше. - Система ломает

слабых. Меня дразнили, били, издевались. Я был тощим, замкнутым пацаном. Но самое

паршивое началось потом. Физическую боль можно стерпеть. А вот предательство...

Он крепче сжимает руль.

- У меня был друг. Мы делили одну тумбочку на двоих, клялись, что мы братья. А потом

в интернат приехала состоятельная пара. Они выбирали между нами. И мой «брат» ночью

подкинул мне в матрас украденные у воспитательницы золотые часы. Чтобы на моем фоне

выглядеть ангелом. Меня избили так, что я неделю не мог встать, и заперли в подвале.

А он уехал в новую, сытую жизнь. И ни разу не обернулся.

Я сижу ни жива ни мертва. К горлу подступает удушливый ком.

- Были и другие случаи, - продолжает Тимур, и в его голосе звучит металл. - И тогда,

в двенадцать лет, сидя в холодном подвале, я понял главное правило выживания.

Никогда и никому не открываться. Эмоции — это уязвимость. Доверие — это брешь в

безопасности. Я усвоил это правило и следовал ему всю жизнь.

Он делает судорожный вдох.

- Я отчаянно учился. Я зубрил учебники ночами под тусклой лампочкой, потому что это

был мой единственный билет из этого ада. Я вышел из детдома, поступил в институт. Я

всего добивался сам, выгрызал зубами каждый контракт. Но при этом... я все делал по

правилам.

Тимур поворачивает голову и на секунду смотрит мне прямо в глаза.

- Я никогда никого не предавал, Маргарита. Я находил юридические лазейки, я уничтожал

конкурентов интеллектом и сухими цифрами, но я никогда не бил в спину. Я пресекал

любую подлость в своей компании. Потому что я слишком хорошо знал, как это

уничтожает изнутри. Я не хотел, чтобы кто-то в мире чувствовал то же самое, что и

тот мальчишка в подвале.

Я слушаю его, и по моим щекам, обжигая кожу, катятся слезы. Я даже не пытаюсь их

стереть. Вся моя злость, все мои обиды на его «оптимизацию» кажутся сейчас такими

ничтожными перед этой зияющей, кровоточащей пропастью его прошлого.

- Но бизнес жесток, - констатирует он, отворачиваясь к дороге. - Недруги были всегда.

И когда моя компания стала разрастаться, поглощая более слабых игроков, меня решили

устранить. Физически. И у них почти получилось... почти.

Машина начинает сбавлять ход. Шуршит гравий под колесами. Тимур съезжает на обочину и

плавно глушит двигатель.

В салоне повисает звенящая, оглушительная тишина, прерываемая только тихим тиканьем

остывающего мотора.

Я не смотрю по сторонам. Мой взгляд намертво прикован к его лицу. К резкой линии

скул, к темным глазам, в которых сейчас плещется такая застарелая боль и такая

невероятная нежность, что у меня кружится голова.

Тимур медленно поворачивается ко мне.

- У них бы получилось, - произносит тихо. - Если бы не одна женщина, которая подарила

мне второй день рождения.

Непонимающе моргаю. Слезы застилают зрение.

- Я... я не понимаю. О чем вы?

Тимур поднимает руку и осторожно, почти невесомо, стирает слезинку с моей щеки

большим пальцем. От этого прикосновения меня бросает в жар.

- Маргарита, - его голос похож на шелест листвы. - Вы узнаете это место?

Я хмурюсь. Медленно, словно сквозь вату, отворачиваюсь от его лица и смотрю в боковое

стекло.

Лес. Глухой, темный хвойный лес. Узкая двухполосная трасса. Покосившийся километровый

столб на обочине. И крутой, опасный изгиб дороги, уходящий в глубокий кювет.

В моей голове раздается оглушительный щелчок.

Глава 32

Пространство салона сужается. Воздух выбивает из легких, а перед глазами вспыхивает

яркая, пугающе реалистичная картинка из прошлого.

Семь лет назад. Глухая ночь. Проливной дождь, стеной бьющий по лобовому стеклу моей

старенькой машины. Я гоню из соседнего города, возвращаясь срочно из командировки, и

плачу от бессилия, до побеления костяшек сжимая руль. Дома у маленького Макса

стремительно растет температура. Веня паникует в трубку, мямлит, что вызвал скорую,