Сайлас.

Его пустые глазницы смотрят прямо на меня, а последние лучи солнца лишь делают его ещё более зловещим. Он делает шаг ближе, потом ещё один, пока его огромная фигура не нависает надо мной, отбрасывая тень на моё лицо и наполняя нос запахом дымных осенних ночей и сырой земли.

Сначала я не двигаюсь. Слишком поражённая тем, что вижу и чувствую, чтобы заставить себя сделать что-то кроме как смотреть. Он смотрит в ответ пустыми глазницами, чёрный прошитый рот чуть изгибается в улыбке. Ещё один порыв ветра шелестит между нами, шевеля солому, торчащую у основания его шеи и выглядывающую из небольших дыр в свободной коричневой одежде, перехваченной на талии потрёпанной верёвкой.

Я открываю рот, чтобы спросить, настоящий ли он, но его палец прижимается к моим губам, останавливая слова.

Его прикосновение совсем не такое, как я ожидала. Перчатка грубая, но, к моему удивлению, на ощупь почти человеческая. Вес и тепло пальца не имеют смысла.

Бум. Бум. Бум.

Сердце бешено колотится в груди. Сайлас наклоняется вперёд, и нечеловеческий шелест его соломенного тела напоминает мне, что, несмотря на ощущение от его пальца, человеком он быть не может.

Я не моргаю, пока впадины на месте глаз приближаются к моему лицу, а его запах становится сильнее. Мне хочется сказать, что он мне не нравится, но это неправда. Он напоминает уютные осенние костры. Ночи в кемпинге, когда мы жарили маршмеллоу, вечер был тихим и прекрасным, а воздух — прохладным.

Он не убирает палец с моих губ, а мгновение спустя вдыхает мой запах. Из его теперь приоткрытых губ вырывается стон, и всё внутри меня кричит, что это неправильно. Он не должен издавать звуки, и уж точно не должен уметь открывать рот.

— Наконец-то, — его глубокий, звучный голос ударяет меня прямо в грудь, словно красота идеальной гармонии. — Спустя столько времени я нашёл тебя.

Мурашки разбегаются по рукам, соски твердеют. Нормальный человек так реагировать не должен, но где-то глубоко в сознании я помню, что это моя фантазия. Всё происходит у меня в голове.

Его палец отрывается от моих губ, а ладонь ложится на щёку. Как и палец, ладонь тёплая, и несмотря на грубую мешковину и солому, из которых он сделан, ощущается твёрдой.

— Нашёл, — отвечаю я, будто что-то заставляет меня произнести это, голос тихий и совсем не похожий на мою обычную уверенную манеру речи.

Обведённый чёрными нитями рот Сайласа растягивается в широкой улыбке, которая кому-то показалась бы жуткой, но для меня она завораживающе красива. Он проводит рукой вниз по моей щеке к пирсингам на ушной раковине.

Его пустые глаза не отрываются от моего лица, а внизу живота сворачивается тепло. Чем ниже опускается его рука, тем сильнее оживает жар внутри, превращаясь в пылающее пламя. Между бёдер собирается влажное возбуждение, клитор ноет от желания прикосновения.

Сайлас останавливает руку на моей талии и снова вдыхает, стонет глубже, почти болезненно. Его лицо опускается к моей шее, прошитые губы скользят по коже, пока я не чувствую влажность шершавого языка на бешено пульсирующей жилке.

Мои руки взлетают вверх и хватают его за предплечья. Я ожидаю, что они будут податливыми, но, как и ладонь, его руки тёплые и плотные. Я всё ещё ощущаю солому, словно она вплетена прямо в мышцы и сухожилия его тела под одеждой.

Его рот присасывается к моей шее, и ощущение не похоже ни на что, что я испытывала раньше. Я притягиваю его ближе и задыхаюсь, когда наши бёдра соприкасаются. Мои бёдра упирается в отчётливую выпуклость под его штанами. Она длинная, и я без сомнений чувствую, как становится твёрже.

Не успев подумать, я трусь о него, наслаждаясь тем, как ощущается его длина против моей истосковавшейся по любви плоти.

Его рука на моей талии сжимает сильнее, а горячий рот отрывается от шеи. Я всхлипываю от потери, и его хриплый смешок щекочет кожу.

— Такая добровольная жертва, да?

Он поднимает лицо к моему, и я, не думая, киваю.

Улыбка Сайласа исчезает, а его ладонь снова ложится мне на щёку.

— Скажи. Скажи, что ты моя.

— Я твоя, Сайлас.

Он замирает, всё тело напрягается, прежде чем снова расслабиться. Рука, лежавшая на бедре, накрывает мою киску, и давление его ладони, ощущение перчатки и соломы под ней, прижимающихся к клитору, идеально.

— А это? — рычит он. — Твой сладкий персик мой, чтобы собрать урожай?

— Да, — отвечаю я без колебаний.

Будто ждала возможности сказать это веками.

Ужасающая и одновременно прекрасная улыбка возвращается, и я пытаюсь выгнуться ему навстречу, желая большего, желая кончить. Желая, чтобы это произошло от его руки или от того, что ещё скрывается под его потрёпанной одеждой.

Сайлас довольно гудит и делает последнее, чего я от него ожидаю. Он наклоняется вперёд и нежно целует меня в макушку. Давление ладони между моих ног ослабевает. Я надуваю губы от потери ощущения, и из меня вырывается протяжный жалобный звук.

Тёмный смех вибрирует в воздухе, пока над нами пролетает ворона. Птица резко каркает, и моё пугало поворачивается, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

— Терпение, моя нетерпеливая.

Он опускает рот к моему уху.

— Завтра ночью мы будем вместе. И ты примешь всё, что я тебе дам, — произносит он на прощание последние слова, снова глубоко вдыхая мой запах.

Бах!

Я резко подскакиваю на диване, сердце будто пытается вырваться из груди. Маслянисто-жёлтые полосы света ложатся на деревянные полы фермерского дома, давая понять, что уже утро. Я моргаю, чувствуя, как по венам одновременно разливаются сонная тяжесть и адреналин от того, что бы там меня ни разбудило.

Я резко оглядываю гостиную и вижу, что одна. Пытаюсь успокоить дыхание и прийти в себя, понять, что произошло.

Я голая, телефон всё ещё стоит на штативе, готовый к записи. Розовый кролик, которым я пользовалась до того, как воображение унесло меня слишком далеко, лежит на полу.

— Какого хрена.

Двигаюсь на диване, замечая влагу между бёдер и пульсирующий от желания разрядки клитор.

Я игнорирую ноющую потребность, сердце всё ещё бешено колотится от того, насколько реальным было всё, что произошло в моей фантазии. Или правильнее сказать — во сне?

Я делаю вдох и хватаю телефон. Он разрядился, а кольцевая лампа, должно быть, тоже выключилась сама. Я и не знала, что она так умеет.

С телефоном в руке я беру чёрный шёлковый халат, который вчера вечером оставила на спинке дивана, надеваю его и сразу иду к окнам, выходящим на кукурузные поля. Дрожь, которую я так отчётливо чувствовала во сне, пробегает вверх по спине, когда я встречаюсь взглядом с лицом моего пугала. Сайласа.

Внизу живота сворачивается жар, пока я смотрю на его неподвижное лицо. Он стоит точно там же, где и раньше, привязанный к своему кресту, словно злобный бог для существ над землёй и под ней. Я не отрываю глаз от тех самых пустых провалов, в которые смотрела во сне. Всё казалось таким настоящим. Настолько настоящим, что я едва не кончила. Если бы я когда-нибудь кому-нибудь об этом рассказала, меня бы сочли сумасшедшей.

«Терпение, моя нетерпеливая… Завтра ночью мы будем вместе».

Клитор пульсирует, а соски твердеют под шёлком халата, когда его обещание снова звучит в моей памяти.

Сайлас остаётся совершенно неподвижным на деревянном кресте, а мой взгляд опускается к его прошитым губам. К тем самым губам, что присасывались к моей шее, пока влажный язык ласкал горло, — язык, которого совершенно точно не должно быть у мужчины из соломы.

Снаружи громко каркает ворона, и я провожу ладонью по лицу, смеясь над собой. Сон. Извращённый сон, возникший из-за того, что у меня выдался странный вечер на фестивале, и весь день я думала о пугалах.

— Соберись, Харпер.

Я отворачиваюсь от окна, собираю остальные вещи, чтобы отнести их наверх, в спальню. Холодный душ должен помочь, как раз то, что нужно, чтобы перезагрузиться и снова прийти в норму. А потом я смогу поработать и подготовиться к вечернему общению с Авой и её друзьями.