Шаблон Карины затрещал. Ей бы скандал закатить, но — деньги, машина, красивая жизнь…

К двадцати трем часам и двадцати минутам я усадил обеих за столик, купил шампанское и рассказывал, как я развернулся в казино, как смог остановиться и не проиграл все. Карина заглядывала в рот, жалась ко мне, Маша косилась на часы, жуя жвачку. Я тоже не сводил глаз с часов.

В двадцать восемь минут двенадцатого воздух загустел, знакомо и тошно, и в лобби кто-то выронил бокал, а кто-то осел в кресло и заурчал. Еще минута — и перстень дернулся, налился теплом, а в голове, на самом краю зрения, вспыхнула строка значков, сквозь которую обрывками пробились чужие слова: «…ден… слышишь?.. держ…».

Клан, окно открылось!

— В кольцо, быстро, — выдохнул я, схватил Карину за руку и вдавил большой палец в камень. Жену втянуло и свернуло, она исчезла — одна есть.

Я рванулся к Маше:

— Дай руку!

Маша отшатнулась: инстинкт бойца, чужак тянет руки. Но этой доли секунды хватило, чтобы все испортить, — я поймал ее запястье, ткнул в перстень и опоздал. Камень погас, тепло ушло, окно схлопнулось, оставив Машу с вытаращенными глазами и моей ладонью на ее запястье.

— Ты чего творишь⁈ — она вырвалась, отскочила. — Где твоя жена⁈

А мир уже плыл, стены текли, лица расплывались в кляксы. Обеих я не успел — только одну, и запоздало кольнуло: а Карина-то теперь где, внутри застрявшего перстня или?..

Мир заполнила чернота. Или я заполнил черноту?

Пахло лавандой. За стеной шумел душ, Карина выводила три ноты и сбилась на третьей, а телефон на тумбочке показывал «15 ноября, 08:15».

Я лежал, глядя на свою Австралию, и в кои-то веки не злился на петлю. Я злился на себя. Доля секунды, одно движение — и я не довел дело до конца. Маша осталась там, в стирающемся мире.

Ничего, у меня есть еще попытка, Карина — где-то в кольце. Я поднял руку, посмотрел на перстень. Камень молчал, мертвый до полуночи. Там ли моя жена? Не вернуло ли ее сюда…

— Рокотов, ты живой там? — крикнула из ванной Карина.

Я хмыкнул. Одна Карина — за дверью, вторая, надеюсь, в кольце. А если нет? Проверю этой ночью.

— Живой, — отозвался я.

Утро третьего витка я вел, как дирижер — заигранную до дыр увертюру. Я знал, где вступает фен, где голос Карины в душе сорвется, и в какую секунду постучат в номер.

— Фак ю, Хорхе! — сказал я за мгновение до стука.

За дверью охнули, звякнул поднос, и шаги торопливо удалились. Бедное горничное. Я третий день подряд порчу ему утро, а оно даже пожаловаться никому не может, потому что не помнит.

Карина вышла из ванной в тюрбане, набрала воздуха для утренней порции претензий, но я успел первым:

— Карина, я понял, как сильно люблю тебя и хочу сделать счастливой. Сегодня улетаем в Москву, из аэропорта — сразу в салон покупать «Икс-третий». Белый, с круиз-контролем. Условие прежнее… то есть одно: в 23:20 ждешь меня в лобби с вещами. Опоздаешь — куплю себе мотоцикл.

Вчера на эту операцию ушло три реплики и «серьезнее некуда». Сегодня я уложился в одну. Если так пойдет и дальше, к десятому витку хватит движения бровью.

Карина похлопала ресницами, поискала подвох, не нашла — и через четверть часа сборов упорхнула на сеанс возвышения духа. Пусть ее. Теперь я знал: с «Икс-третьим» в голове ее женская энергия трансформируется куда надо.

Витька я отработал по накатанной, даже не сверяясь с памятью: «квест на днюху», дробовик и холодняк, Свету заранее научить стрелять. Ответ пришел тот же, слово в слово, с той же потерянной запятой, и я поймал себя на том, что улыбаюсь этой запятой третий день подряд.

Оставался главный вопрос дня, и он молчал у меня на пальце. Камень «Сухого колодца» был мертвым и холодным, и до 23:29 никакими силами нельзя было выяснить, там ли Карина. Та, вчерашняя. Если стазис пережил сброс, то вчера я действительно спас человека. Если нет — я просто красиво взмахнул рукой, а жена растворилась вместе со вчерашним днем.

Думать об этом до вечера я себе запретил. Получалось так себе: мысль зудела, как муха над ухом.

А за стеной, между прочим, пела вторая Карина. Живая, теплая, свежекупленная. От такой арифметики ехала голова, потому я загнал ее — арифметику, не Карину — в дальний угол, закинул на плечо сумку с «Нагибатором» и пошел работать.

Номер триста двенадцать отозвался на второй стук:

— Кто?

— Муж той дуры, что слюни по Еремею пускает, — сказал я. — Есть разговор и работа на день. Оплата вперед.

Щелкнул замок. Все-таки есть в мире константы: скорость света, разгон «Икс-третьего» до сотни и Машино любопытство.

— И чего тебе надо, муж дуры? — скептически поинтересовалась Маша, узрев меня на пороге своего номера. — Денис, кажется?

Вчера на вербовку ушло четверть часа. Сегодня я знал наизусть, где она хмыкнет, где прищурится и в какой момент вложить ей в руки мой паспорт, потому уложился минут в семь. Деньги Маша опять взяла не сразу, паспорт опять изучила до последней печати, и в глазах опять зажегся тот азартный огонек, ради которого я ее, собственно, и нанимал.

— Работа простая, — сказал я. — До вечера гуляем, изображаем пару. А в 23:29 я покажу фокус с кольцом. Твоя задача — держать палец на камне и не отдергивать, что бы вокруг ни происходило. Отдернешь — гонорар сгорает.

— Фокус, — повторила Маша и посмотрела на меня как придурка. Или на Амаяка Акопяна.

— Фокус, — кивнул я. — Репетируем.

Я протянул руку. Маша посмотрела на перстень, на меня, снова на перстень — и приложила палец к камню, а я заметил костяшки в боксерских мозолях и короткий спортивный ноготь.

— Раз, два, три, — посчитал я. — Не отдергивать. Вот и вся работа.

— Ты точно не маньяк?

— Маньяки не платят вперед.

— Кто вас маньяков знает… — не согласилась Маша, но, вздохнув, спрятала деньги. — Но если что, я могу за себя постоять.

— На это вся надежда.

Про психбольного она тактично промолчала, хоть и не нуждалась, решила заработать.

До «Калигайахана» мы доехали за десять минут. Мрамор, колоннада, подсвеченный бассейн и свойский русский гомон в баре — все на месте, все по расписанию. У стойки, навалившись на нее медвежьим корпусом, Семен Семеныч Болотов рассказывал грузному немолодому Рамизу про рыбалку на Оби. Я прошел мимо, в уличную часть ресторана, под навес, и заказал себе «Мохито» безалкогольный.

Сегодня мне от «Кали» нужно было не знакомство с компанией Семен Семеныча, а расписание. Рекогносцировка вышла образцовой, хоть вставляй в учебник для юных диверсантов.

К часу дня Яна заняла шезлонг у бассейна — стройная блондинка с зелеными глазами, похожая на Машу, только выше, — раскрыла Бегбедера и выпала из мира. Настя подтянулась следом и пришвартовалась через два шезлонга: длинноволосая курносая брюнетка, из тех, кто без подруг и в буфет не ходит. В 14:10 Вика устроила портье разнос за медленный вай-фай, и по командирским ноткам я с нежностью узнал своего будущего лучшего бойца. Все это я записывал не в телефон, а в память, потому что телефона у меня завтра не будет. То есть будет, но другой. Тот же. Тьфу.

Мимо прошел, сгибаясь под двумя чемоданами, тощий филиппинский пацан лет четырнадцати, с цыплячьими плечами. Я узнал его не сразу, потому что привык к другому — заматеревшему, с жидкой бородой и «Скорпионом». Эдрик. Здешний «сын полка», чья зона ответственности — кухня и чемоданы.

— Эй, амиго, постой!

Парень остановился, улыбаясь, как болванчик.

— О-о?

Я сунул ему стодолларовую купюру, говоря по-русски.

— За будущие заслуги перед Капре и всем человечеством, — сказал я по-русски.

Он просиял и забормотал по-филиппински: «Спасибо, сэр, храни вас Дева Мария», — и я понял каждое слово!

Боясь, что я передумаю, Эдрик довольно резво ушуршал, бодро волоча чемоданы. Деньги сработали допингом — ноша уже не казалась ему такой тяжелой.