Это свойство места такое успокаивающее? Или массовый психоз? Или просто все соклановцы решили, что, если наведут тут порядок и красоту, то смерть, увидев, что люди рай обживают, пожалеет их и отступит?

Карина инспектировала убежище, обошла жилой навес по периметру, потрогала пальцем брезент и брезгливо вытерла палец. Потом приблизилась ко мне и выкатила претензию:

— Ден, ну что за фигня⁈ Спать на земле? Всем вместе? А удобства? А фен?

— Карина! — чуть повысил голос я. — Тут не до жиру, привыкай.

— Вы меня селите в сарай с чужими людьми, — в голосе бывшей звенела обида, — а сами… вы двое… с этой Лизой! В общем, я все вижу! Мог бы хотя бы при мне не…

И опять Карина застыла с открытым ртом, икнула, захлопнула его и пошла прочь будто бы против воли. Только теперь я заподозрил, что всеобщее умиротворение — дело рук, точнее, разума Анны. Бледная и изможденная, она сидела на земле и будто бы медитировала. Я подозревал, что она не просто держала новеньких, но и создавала фон, чтобы всем было уютно и спокойно.

Карину ноги унесли метров на тридцать от меня, и тут за дело взялся Сергеич. Когда мы только познакомились, он напоминал засушенную желтую лягушку. Теперь же помолодел, порозовел… Ну да, не красавец, но и уродом он тоже не был. Ни у кого язык не повернулся бы назвать его стариком или дедом. Ну, кроме Вики. Короче, обычный мужик лет тридцати пяти с прищуренными глазами, вздернутым носом и слишком большой носогубкой.

Сергеич оставил клетки, подошел к Карине со спины и как гаркнул:

— Мадам, ща все будет!

И засуетился — приволок к жилому навесу лист железа, почерневшее зеркало, моток провода и переносной генератор.

Вскоре у Карины появился свой «будуар»: зеркало в железной раме, вокруг рамы — гирлянда лампочек, рядом на ящике из-под гранат — фен с полустертой надписью «Скарлетт». Откуда на боевой базе фен, я выяснять не стал, наверное, Карина притащила с собой. Второй ящик Сергеич молча подставил ей под ноги.

Я бы до такого не додумался. Да что там, исполнять ее капризы было неуместно и глупо, но Сергеич считал иначе.

Карина села, взглядом королевы оглядела хозяйство и включила фен.

— Так, — милостиво сказала она. — А вас как зовут? Вы тут единственный полезный человек.

— Михаил, — сказал Пролетарий.

— Ну, это скучно… — протянула Карина, взбивая волосы и поглядывая на его отражение. — Буду звать вас Мишель.

— Да хоть горшком называй, — заулыбался он и прошептал одними губами: — Кариночка моя…

Последнее услышал только я благодаря обостренному слуху прокачанного чистильщика, но народ у опустевших клеток заулыбался. А потом Карина повернулась к зеркалу и привычно обронила, не глядя:

— Никто меня тут не понимает. Кроме вас, Мишель.

Эту фразу я слышал тысячу раз в прошлой жизни, но имя было другое, мое. И Сергеич, судя по всему, тоже слышал. Он аккуратно поставил на место моток провода, сказал:

— Пользуйся, девонька, — и удалился.

После чего он сел на пустой ящик спиной ко всем и долго сидел, глядя на кур. И куда подевался наш Сергеич, матерщинник и пошляк? Прям сама галантность. Что самое смешное, у него есть все шансы! И мне его было жаль.

Я направился к полю, остановился на границе целины и вспаханного. Тут меня нашел Болотов, вытер ладони о штаны, помялся.

— Денис, слушай… Ну какой из меня пахарь-хлебороб, а? Я ж на медведя ходил! На кабана ходил! Я ж после того раза, у тоннеля… — Он сжал кулак и посмотрел на него. — Пятнадцать уровней разом! Колено больше не болит, спина не болит, я вижу хорошо! Я эту мощь в руках до сих пор чувствую, аж зудит. Лопату, вон, погнул, не заметил. Поставь меня в оборону, а? Я хоть боеприпас подносить буду, хоть оружие заряжать. Я быстро учусь, я инженер!

— Семеныч, — сказал я. — Ферма — тоже фронт. Ты кормишь тех, кто стреляет.

— Это демагогия, — скривившись, отмахнулся Болотов и, подумав, добавил: — Но грамотная. Ладно. Тогда я тут хоть полив налажу, у вас же уклон к озеру.

Он уже повернулся, чтобы идти за колышками, но остановился.

— Слушай, а у тебя ж сын, ты говорил. Мелкий?

— Ванька. Восемь лет. Остался в Самаре.

— А мой обалдуй в Новосибирске. Денис. Тридцать лет, а обалдуй… — Болотов хмыкнул в бороду. — Тезка твой, кстати. Ну, значит, так: привезешь своего — познакомим. Твой моего уму-разуму поучит.

— Договорились, Семеныч.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была огромная, как лопата. Через десять минут он уже вышагивал вдоль поля, размечая канаву колышками и насвистывая.

Яну я встретил возле озера, уже на выходе. Она стояла у самой воды и смотрела, как мальки скользят у поверхности, расчерчивая гладь маленькими волнами.

— У меня мама в Самаре, — сказала она, не оборачиваясь.

— У меня сын, — ответил я.

— Тогда ты понимаешь.

— Понимаю. Доберемся до Самары, Яна. Не в этом году, так в следующем.

Она кивнула и осталась стоять. В голове раздался усталый голос Анны:

— Денис, я не могу больше держать фон. Уводи боевое крыло, пусть уйдут, положительно заряженные.

Я направился к мареву, у самого выхода обернулся.

Трава, озеро, перекопанное поле с ровными гребнями. Дети у воды. Петух заорал — на этот раз, по-моему, в тему. Сергеич уже снова командовал у клеток, Болотов рыл канаву, Карина сушила феном волосы.

— Кто участвует в обороне, уходим, — скомандовал я и нехотя вышел из убежища, где было так уютно и спокойно. Спасибо, Анна, за этот подарок перед нырком в неизвестность.

Мир мигнул — и я вышел с другой стороны, едва не споткнулся о два ящика, ушибся и выругался. Когда боль схлынула, я открыл клановый чат. Он при мне не молчал ни секунды. Хотя я просил меня не дергать по пустякам, это игнорировали почти все.

«Командир, а если Охотник возьмет меня… убьет или что?» — с детской непосредственностью интересовался Эдрик.

«Думаю, убьет», — ответил я.

«Понял. Спасибо».

Вопрос от Цоя из ситниковских:

«Командир, вопрос. Ты цель, не мы. Если он пойдет за тобой мимо базы, мы стоим или идем за тобой?»

«Стоите», — ответил я.

«Годится. Я не торгуюсь, командир, я уточняю, за что стою».

Чиковани у турели молился по-грузински, в голос, ничуть не смущаясь. Овчинников, шевеля губами, сидел на ящике и пересчитывал свои очки упокоений, как Наталья — склянки.

— Командир… а те, кого я сегодня упокою, дадут очки? — спросил Овчинников, не поднимая головы. — Или нам Охотников бить вообще не полагается?

— Понятия не имею.

Он кивнул. Непривычно было читать чат без безграмотных реплик Сергеича, но Сергеич остался в убежище на хозяйстве, с женщиной своей мечты.

Потом в общем канале Дакита Лиос, он же «Индеец» Дак, выдал:

«Конец света близится к концу. Благодарю Господа за то, что свел меня с вами, друзья».

«Внимание всем! — написал я в общий чат. — Стоп-флуд!»

И чат замолчал.

Анну Цавахиду, тоже покинувшую убежище, я нашел за жилым модулем, в тени, где ее никто не видел от ворот. Она сидела на перевернутом ящике, выпрямив спину, руки на коленях, и от нее шло то самое умиротворение, что мы все испытали в убежище. Крош, привязавшийся к ней еще в медблоке, устроился рядом и тарахтел, то и дело бодая женщину лбом и требуя ласки.

— Анна, — сказал я, она вздрогнула и повернулась, умиротворение схлынуло. — Разговор есть. Вы — скрытый резерв. Никуда не уходите из-под купола, себя не обнаруживаете. Сидите и ждете.

— Чего именно я жду, Денис? — поинтересовалась она.

— Окна. Если Охотник дойдет до базы и сцепится с кем-то из наших, ваше «Подавление» снимает с него половину уровней на десять секунд. Этих десяти секунд хватит, чтобы люди вышли из-под удара. Убивать не надо, просто отпустить и разорвать дистанцию. Добивать буду я.

Анна кивнула, поправила на коленях сложенные руки.

— Они бездушные? Мой талант работает только на бездушных, вы помните.