— Не буду.
— Почему? Посадите их в тюрьму, вышлите за пределы княжества… Я не понимаю, в чем их вина? В том, что они верно служили вашему дяде? В чем их преступление??
— Вы в Японии не так давно и еще не понимаете нашу специфику — ага, так и сказал — «нашу». Потихоньку вживаюсь в местные реалии.
— Двадцать миллионов человек живут на четырех небольших, по европейским меркам, островах. Белковой пищи мало, выращивание риса — весьма рисковое занятие. Ловля рыбы также не гарантирует стабильного питания, да и запасать морских гадов трудно. Свободной земли нет. Крупного животноводства нет. Пара засушливых лет и крестьяне начинают убивать новорожденных, отвозить пожилых родителей в горы. Поймите, самоубийство — это способ саморегуляции общества. Важный и нужный ритуал. Представьте, что вам в Португалии запретят корриду.
— Да как можно сравнивать убийство быка и человека?! — глаза иезуита просто мечут молнии.
— Можно, можно. Не исключено, что пройдет лет пятьсот и у вас в стране появятся люди, которые скажут, что страдания быка ничем не отличаются от страданий человека. Что он тоже живой, чувствует. Издеваться и втыкать дротики в холку ради развлечения — негуманно. Вы же священник! Смотрите на все Sub specie aeternitatis[35].
— Вечность — это Бог! Он прямо в Библии запрещает самоубийство!! Это один из смертных грехов. Человек, нарушивший волю Бога, отказавшийся от дара жизни, попадает сразу в ад.
— По мне сознательно приезжать в Иерусалим зная, что через несколько дней тебя подвесят на кресте — это и есть натуральное самоубийство. В этом смысле, Иисус Христос очень похож на самурая — исполнил свой долг до конца.
— Не богохульствуйте! — священника просто трясет от ярости — Это была крестная жертва, выкуп перед Богом-Отцом за все грешное человечество!
— Ну и эти самураи — тоже жертва и тоже выкуп. Только не за все человечество в целом, а за японскую нацию конкретно и за наш клан в частности. Сам пожил, дай пожить другим. Поймите, они жертва той среды, в которой приходится жить. Клан Сатоми не может себе позволить раскола и смуты — кругом враги. Цена такой розни — десятки тысяч жизней, что согласитесь много больше, чем эти десятеро.
— Вы. вы… — не мог подобрать слов священник — варвары!
Сказал и видно, что испугался.
— Разве варвары могут перед смертью написать такое? — я подозвал Хира-сана и взял у него лист с предсмертными стихами — Послушайте, я вам переведу.
Или
— Ну, разве не потрясающие хайку[36]?? Человек в двух шагах от неведомого, его ждет боль и ужас смерти и в чем же он находит силы?
— Бесконечность, Филипп, она не в боге. Она внутри нас.
— Какая мерзость возвеличивать смерть — иезуит аж весь передернулся — Я сейчас же уезжаю! Сию же минуту.
— Никуда вы не уезжаете — я жестом подозвал мацукэ — Мураками-сан, проследите, чтобы Родригес-сана и его людей устроили в городе получше. Он у нас еще задержится.
Мисаки поклонился, а я махнул рукой. Крик боли, свист клинка, первая голова покатилась по двору. Эта картина мне будет сниться всю оставшуюся жизнь.
![Сэнгоку Дзидай - i_019.jpg](https://all-library.ru/pic/2/7/6/8/3/1/276831/1454594585/i_019.jpg)
Нельзя сказать, что я так легко дал согласие вассалам дяди последовать вслед за ним. Я против самоубийства как метода. Но вместе с тем, я начал принимать реальность такой, какая она есть. Совершить сеппуку, это по местным обычаям — доблесть и честь. О таких героях будут рассказывать детям, предсмертные стихи читать женам и друзьям. Попади эти люди в тюрьму, а подвалы Тибы позволяли разместить хоть 100 узников — жертв может быть намного больше. Например, могут покончить с собой из-за позора отца дети самурая или жена. Тут женщины-самураи имеют те же права, что и мужчины. Правда кончают с собой они не вскрывая живот, а перерезая горло, но суть от этого не меняется. Я решил проявить благородство — назначить семьям хорошую пенсию, а сыновей взять в свое личное войско. Так что самураи уходили в Великую пустоту с гордо поднятой головой, а моя совесть по местным меркам была чиста.
Кроме того, из приехавших с Ёшитойо, остается мой брат и тот самый носатый японец со сбитыми костяшками. Он оказался любопытной личностью. Мацукэ уже доложил мне, что товарищ не так прост как кажется. Не исключено, что он связан с пиратами «вако», которые предположительно имеют базу на самой оконечности полуострова Босо. А еще этот самурай вез садок с почтовыми голубями. Для связи с кем? На этот и на другие вопросы теперь предстояло ответить нашему главе ГБ.
А мне же предстояло закрепить успех (если так конечно, можно назвать убийство дяди) и встретиться с главами семей куни-сю. Сельские отряды уже начали собираться под стенами замка и первым прибыл Самаза Арима.
Обработку провинциальной аристократии мы построили следующим образом. При въезде в замок региональный лидер проезжал мимо галереи из отрубленных голов бунтовщиков, насаженных на колья. Венчала галерею забальзамированная голова моего дяди. Оказалось, что наш Аптекарь-сан не только хороший доктор, но и неплохой бальзамировщик. Так что после снятия швов у меня на голове, Кусуриури-сан еще успел обработать дядины останки.
Куни-сю спешивались и их приветствовал генерал с моим братом. Хайра после того как протрезвел и осознал, что произошло — здорово пришел в ум. Никакого прежнего раздалбайства, глупых ухмылок. Я объяснил брату, что Ёшитойо замешен в смерти отца. От этой новости брат, конечно, выпал в осадок. Кроме того, нам предстоит война на выживание с Огигаяцу и не исключено, что с Ходзе тоже. Брат впадает в задумчивость. Понимает ли Хайра, что Ходзе и Огигаяцу — это фактически уже один большой клан, который сильнее нас в разы? Вроде понимает, кивает. Так что от сплоченности Сатоми, от верности и энергичности наших самураев — зависит жизнь всех. От мала до велика.
Вообщем пиар нового дайме начинался еще на крыльце донжона. Хайра с печальным видом рассказывал самураям о предательстве дяди, капитанов и лейтенантов Итихары. Дальше генерал демонстрировал письменные показания свидетелей, ну а финальную шлифовку производил уже я.
В этом мне помогали жена и «писатель». Тотоми давала общие сведения о семье и ее лидере, а рыжеволосый мацукэ, перелистывая досье своего приемного отца, искал различный компромат. Первым под наш конвейер попал Самаза Арима — тучный самурай с мясистым лицом и высокой косичкой. Вошел, опасливо осматриваясь, низко поклонился. С кряхтением сел перед помостом на подушку. Пока служанки ему наливали чай, пока он его отдуваясь пил, Тотоми с Мураками тихонько обрисовали мне ситуацию с уездом Гои, которым управлял Арима.
Площадь владений Самазы составляла 5 тыс. тё[37], только половина сельхоз. назначений, расположено оно большей частью на побережье моря Эдо. Сорок пять лет, женат, имеет наложницу, троих дочерей. Жаден, труслив, поддерживает обширные связи с торговцами, богат. Обручил старшую дочь с сыном патриарха дома Джинья, что расценивается остальными куни-сю как бесчестье. У моего отца активно выпрашивал самурайское достоинство для будущего зятя. Безрезультатно. Главный актив — порт в бухте Фунобаси, через который идут основные экспортно-импортные операции Сатоми. Привел 300 бойцов, в основном пеших, но хорошо вооруженных и экипированных.
Разговор ведет осторожно, почтительно. Сразу заявляет, что я — лучший дайме, чем мой дядя. Поверженного льва да не пнуть? Сходу показываю ему кнут — дескать, грязные торговцы совсем обнаглели, платят в казну совсем мало, пора привести их в чувство. Кое-кого, наверное стоит распять в воспитательных целях. Куда смотрит владелец порта? Может быть стоит прислать моего казначея для ревизии? Арима вздыхает, вытирает пот со лба. А вот теперь можно и морковку дать.