— А еще и танцы… представь, Дуся в кружевах и тюлях, и рядышком ты этакою харей отсверкиваешь…

Зверь смотрел.

Слушал.

Понимал ли хоть что?то?

По закону, значит… только Себастьян подозревал, что этот закон колдовка если и блюдет, то на свой интерес. Небось, будь все иначе, узнал бы Лихо жену…

— …когтями паркету портишь… после этакого, дорогой братец, тебя ни в один приличный дом не приглосят, и правы будут всецело!

Ноздри вздрагивают.

И рычит… упреждающе рычит… поднять надобно… уговорами не встанет, и остается иной способ, который Себастьяну не больно?то по нраву, да, видать, иначе никак не получится. Главное, чтоб, в случае чего, смерть Себастьянова была быстра да безболезненна.

По возможности.

— Еще когда гости ложечки серебряные крадут, это как?то пережить можно… — он обходил волкодлака кругом, и тот выворачивал шею. Ушами прял, что жеребчик нервный, — ложечки — дело такое, житейское… а вот паркет попорченный поди восстанови…

Себастьян замер у озерца с неестественно гладкою синей водой.

Манит такая глянуть. Узнать, каков ныне стал князь Вевельский, обещает показать всю правду, да местным обещаниям у Себастьяна веры нет.

И надо решаться.

Колдовка вон вперилась черными глазищами.

Вот надо ж было Аврелию Яковлевичу из всех баб этакую выцепить? Не мог на обыкновенной жениться… и вправду, что не мог. Заскучал бы.

А с этой… с этой не соскучиться было. И теперь вона веселье такое, что дым коромыслом.

— В общем, раз по хорошему ты, дорогой братец, не желаешь, то… извини, — Себастьян руку за спину убрал, прикидывая, куда будет падать. — Или не извиняй. Я вообще?то давненько хотел сделать чего?нибудь этакое…

Сапоги Сигизмундусовы, даром, что обличье имели непрезентабельное, но были хороши.

С крепкою подошвой.

С квадратными твердыми носами. Аккурат то, что требовалось, чтоб волкодлака пнуть. И пинал Себастьян, что говорится, от чистого сердца.

— Вот так… — Себастьян успел увернуться от первого броска твари, которая, на счастье его, была доволи?таки тяжела, чтобы двигаться быстро. Нет, волкодлак был шустрым, но у Себастьяна в нынешней ситуации имелся хороший стимул.

Правда, Себастьян подозревал, что долго бегать от разъяренного волкодлака он не сумеет. Челюсти клацнули где?то над головою, в лицо дыхнуло нечищенною с месяц волкодлачьей пастью… а после раздался громкий всхлип.

И волкодлак ушел под воду. Без брызг.

Не потревожив исконную синеву.

Себастьян лишь надеялся, что не на всегда.

— Вскочил… и заметьте, как бодро! — ненаследный князь поднялся на карачки, после и на ноги встал. Отряхнулся. — Вот что значит, правильные слова найти…

— Он… — колдовка явно была не в восторге от правильных слов. И в руку собирала что?то такое, черное, смертоносного вида, не то кусок паутины, не то проклятье.

— Он выполнил твое условие, — Аврелий Яковлевич, одна надежа на благополучный исход престранного сего мероприятия, встал перед женушкой. И ведь знал Себастьян, что брак — дело неблагодарное, но чтоб настолько… проклятье ведьмак стер рукою, небрежненько так. — Отпусти их.

— А ты останешься?

— Я останусь, — согласился он, тросточку перехватывая удобней, — ты же именно этого хотела.

— Что ж… пускай идут. Свои чары я сняла, — колдовка усмехнулась. — Только помни, княже, у вас есть три дня… какое обличье он примет, в том и останется.

От же паскудина!

Из озера на берег выбрался волкодлак… хотя и присмиревший.

Вода была холодной.

Горячей.

Сладкой и горькой. Она разъедала глаза, и в пасть попав, плавила глотку. Лихо подумал даже, что сейчас не то, чтобы утонет, но растворится в этой неправильной воде.

Смерти он не боялся.

Прежде не боялся.

Но узкое лицо водяницы, перекошенное, искаженное, будто видел он ее сквозь толстое стекло, заставило Лихо отпрянуть. В лице этом, давно уже утратившим всякое сходство с человеческим — слишком давно была мертва эта женщина — он увидел отражение собственного будущего.

Полукружье рта с острыми треугольниками зубов.

Нос приплюснутый, с почти исчезнувшими ноздрями. Безбровые дуги и выпуклые рыбьи глаза. В них Лихо видел радость.

Водянице редко перепадало живое мясо.

Тонкие руки потянулись к нему, не то обнимая, не то пытаясь удушить. Она знала, что существа, обитающие по ту сторону воды, в воде бессильны. И потому не огорчилась, когда тонкие когти бессильно скользнули по чешуе.

Ее добыча была огромна.

Страшна.

И все же беспомощна. Она неуклюже барахталась, путаясь в волосах водяницы, куда более прочных, нежели рыбацкие сети, и выпускала пузыри воздуха. И водяница знала, что когда нить пузырей иссякнет, то и добыча затихнет.

Позволит спеленать себя.

Опустится на илистое дно озерца, где так хорошо думалось ни о чем. И уже там вода сделает остальное. Несколько дней всего, и тело наполнится газами, чешуя станет мягкою и осклизлой, а мясо обретет чудесный привкус гнили.

Водяница облизнулась и вновь протянула руки. Если бы она могла говорить, она бы сказала, что не стоит переживать так. Смерть от воды — не худшая из смертей.

Откуда она это знала?

Откуда?то… и знанием бы поделилась. Наверное.

Но чешуйчатая тварь, которая было затихла, вдруг рванулась, раздирая сеть из волос, и клыки ее пропороли воду у самого лица водяницы, оскорбленной этакою непочтительностью. Разве ж она не заслужила толики уважения?

Водяница заверещала, тоненько, обиженно, попыталась подняться следом за тварью, но собственные руки оказались слабы, а волосы крепко привязывали ее ко дну озерца.

Лихо же выбрался.

И удивился тому, что выбрался. Да и не только этому.

Вода, проклятая едкая вода, которая заполонила все его нутро, вымыла остатки чужой волшбы. И Лихо кашлял, давился…

Его рвало.

И это было за благо.

Глава 25. О любви до смерти и после оной

Если вы заблудились в лесу, а компаса под рукой нет, дождитесь осени — птицы полетят на юг!

Из рубрики «Советы на все случаи жизни», весьма любимой многими читателями «Познаньское правды»

Яська шла сама.

Колени дрожали.

А она шла. Шаг за шагом. Плиты каменные, древние… и про место это братец всякое сказывал. Стало быть, случалось ему заглядывать в деревеньку брошенную? А может, и в сам храм… что он здесь делал?

Разбойники садятся на лавки, будто прихожане достойные.

Лица застыли, будто и не лица — маски благолепные, поверх харь истинных напялили. Глаза пустые… неужто и вправду лишились разума? Кричать… звать надобно… но кого звать, когда вокруг не то люди, не то куклы… кукол у Яськи никогда не было.

А хотелось.

Особенно такую, как у старостиной дочки, чтоб с личиком фарфоровым да в наряде распрекрасном. Он?то потом поистрепался, конечно, и старостиха новый сшила, краше прежнего. Кукле и лицо подновляли красками, отчего выходила она кривоглазою да размалеванной, точно гулящая девка, а все одно такой больше ни у кого в селе не было. И Яська мечтала, как однажды мамка привезет ей с ярмарки такую… или сама Яська купит… мечтала, стало быть, а после забыла про мечту. Револьвер вот купила, штаны… а куклу — так и нет. И выходит, что Яська вот — вот помрет, так и не поигравши с той замечательной куклой.

Слезы сами собой поползли.

— Отпусти, — попросила, зная, что не отпустит.

Боится.

Янек покачал головой и взгляд отвел. Он неплохой парень… и книжку вот написать хотел про героя, про подвиги… написал бы, если бы оно иначе все вышло.

— У меня выбора нету, — сказал шепотом и к алтарному камню подпихнул. — Иди, Ясь… лучше сама иди… я постараюся, чтобы не больно…

И еще жалобней, точно убеждая себя самого, повторил:

— Ты ж понимаешь… выбора нету…

На них смотрели.

А ведь Янек в своем разуме остался. И при воле. И при оружии… а руки связаны, если б свободные были, Яська б попробовала счастья. Лучше уж так помирать, чем овцою, которую прирежут вот — вот…