Он-то уж точно могущественнее небес – по праву повелевает двумя из четырех ветров, а еще два захватил силой, – но это совершенно не значит, что нужно дразнить такую громадину. Пусть самолетами управляют люди, которые еще помнят о благопристойной скромности, а он полетит вместе с ними, в безопасности, под защитой других, как всегда.
Первый пилот, который вот уже почти десять лет управляет частным самолетом мистера Монро и к которому тем не менее тот ни разу не обратился по имени, умудряется сдержать усмешку, входя вслед за боссом в чересчур шикарный салон, где уже ждут с коктейлями в руках две женщины в форме, будто позаимствованной прямиком из семидесятых. Пилот кивает в ответ на их искоса брошенные взгляды. Эта работа унизительна для всего экипажа, но платят хорошо, а иногда только это и важно.
Второй пилот уже пристегнулась. Она старается лишний раз не пересекаться с мистером Монро, который воспринимает ее как улучшенную разновидность бортпроводницы и никак не может взять в толк, почему она не желает подставляться под его блудливые руки.
– Готовы? – спрашивает второй пилот.
– Он сегодня торопится, – отвечает первый пилот, принимаясь за свою часть предполетной проверки. Они проходят ее гораздо быстрее, чем следовало бы, потому что все, что можно было сделать заранее, до прибытия их единственного пассажира, уже давно сделано, чтобы мистеру Монро не пришлось ждать.
– Говорит капитан вашего судна, – объявляет первый пилот по громкой связи. – Нам утвердили маршрут до Миннеаполиса, судя по прогнозу, турбулентность не ожидается, небо ясное. Мистер Монро, пожалуйста, займите свое место. Экипаж, пожалуйста, подготовьте судно к взлету.
Он знает, что мистер Монро сейчас усядется в кресло, но не станет утруждаться пристегивать ремни. Этот человек явно полагает себя неуязвимым, и как же хочется иногда залететь в зону турбулентности, просто чтобы босса пару раз приложило о стенку, чтоб до него дошло: законы физики подкупить невозможно, но это наверняка будет стоить пилоту места. Он не станет этого делать, чтобы не подставлять экипаж. Но как же хочется.
Диспетчер дает зеленый свет. Пилот заводит двигатель, толкает штурвал вперед и медленно начинает разворот, после которого можно будет разогнаться и, достигнув нужной скорости, воспарить.
Самолет слушается охотно, даже с радостью, и вот они уже скользят по взлетной полосе, набирая скорость, набирая инерцию, и вот наконец достигнута та точка, когда затормозить, даже самому современному воздушному судну, практически невозможно. Теперь все решает физика. Они подчиняются ей.
Второй пилот хватает его за руку. И первый пилот, увидев то же, что и она, почти на автомате объявляет по громкой связи:
– Мистер Монро, сейчас мы сделаем резкий поворот и, надеюсь, сумеем остановиться. На взлетной полосе женщина.
Дверь распахивается, и единственный пассажир врывается в кабину (на обычных коммерческих лайнерах дверь запирают именно для того, чтобы это предотвратить). Он смертельно бледен и больше всего напоминает сейчас воскового Санта-Клауса.
– Нет! Нет, весна еще не началась! – то ли кричит, то ли стонет он. – Мой сезон еще в силе!
Пилоты смотрят на него так, будто он явился к ним прямиком из какой-то другой истории, гораздо более душераздирающей и драматичной. Он едва их замечает. Взгляд его прикован к женщине на взлетной полосе.
Диана.
Она выглядит точно так же, как в день их возвышения: темные волосы и темные глаза; белое платье, предназначенное для весенней девы, сейчас больше всего похоже на развевающийся саван. Она не воздевает руки, не ликует, не бросает вызов – просто стоит на месте, словно восставший мертвец, безмолвная, как могила, неподвижно стоит прямо на пути у мчащегося на нее самолета.
Вот уже несколько веков все происходило так, как было угодно Уильяму, без всякого вмешательства этой женщины, которая должна была стать его противоположностью, равной ему.
– Поворачивай, черт побери! – вопит он. – Поворачивай!
Мистер Монро хватается за штурвал, и пилот, совершенно не понимающий, что же делать с женщиной, которая явно решила броситься под самолет, не успевает его остановить. Судно, крошечное по сравнению с огромными коммерческими авиалайнерами, ускоряется.
Оно гораздо меньше своих собратьев, но и его вполне достаточно. Диану размазывает по асфальту, и она умирает, не издав ни звука.
Сердце Уильяма останавливается в тот же миг, что и сердце Дианы, и оба они мертвы.
Циб знала о колодцах больше, чем Эйвери. Ее отец родился на ферме, и эта ферма до сих пор принадлежала ее бабушке и дедушке. Циб проводила с ними каждое лето: носилась дикаркой по полям, засаженным кукурузой и клубникой, по лесам, где веточки цеплялись за ее шевелюру, таскала еще теплые яйца прямо из-под наседок. Хорошенько пошарив, она нащупала сбоку рукоятку и принялась крутить ее, поднимая болтающуюся на конце веревки бадью.
Когда наконец Циб ее вытянула, та оказалась блестящей и серебристой, без малейшего следа ржавчины, а вода в ней была до того прозрачной и чистой, что Циб, еще даже не попробовав, сразу поняла, какая чудесная она на вкус. Дрожащими руками она потянулась к бадье, а остальные столпились у нее за спиной.
– Это колодец желаний, – довольным голосом сказала Нив. – Обычно они безобидные, в них не селятся обездоленные речные ведьмы или жуткие проклятия.
– Такие колодцы исполняют желания? – спросил Эйвери.
Циб в это время притянула к себе бадью.
– Вовсе нет, – ответила Нив. – Колодец, исполняющий желания, – что за нелепость! Так еще, чего доброго, трава начнет на стол накрывать, а облака – управлять погодой. Нет, колодец желаний – это колодец, который пожелали. Они появляются там, где больше всего нужны. Или куда их принесли. Думаю, этот вот раздобыла для нас невероятная дорога.
И Нив сурово посмотрела на брусчатку у себя под ногами.
Невероятная дорога искрилась в солнечных лучах, тихая и довольная.
…хотя Доктрина Этоса никогда раньше не воплощалась в материальной форме, она представляет собой исходный идеал вселенной. Она направляет мысль, память, даже творение. А значит, следует предположить, что она подчиняется правилам, действующим и для других подобных воплощений, которые наш мир создает по собственной прихоти, когда у него появляются место и возможность. Мы имеем дело, если угодно, с почти универсальным принципом, согласно которому в людском обличье воплощаются разнообразные идеи, такие как смерть, природа и сами сезоны. Эти основополагающие концепты не призывают алхимики, содержащие их сосуды не создает ничья рука, и все же сосуды наполняются и концепты воплощаются, подчиняясь нуждам самого мира. Я утверждаю, что мир нуждается в Доктрине Этоса, чтобы функционировать в соответствии со вселенским замыслом, но Доктрина так расплывчата и всеобъемлюща, что вселенная не сумела пока втиснуть ее в физическую форму. Как жемчужница научается искусству изготовления жемчуга, только когда в ней появляется песчинка, так и мы должны изменить мир, если желаем, чтобы мир понял, что ему необходимо измениться. Эти перемены и породят Доктрину Этоса, и тогда начнется наконец, как и надлежит, наше восхождение.
Книга II
Начало
Никто из тех, кто сделал все, что мог, об этом не пожалел.
