Она высокая и красивая; кожу можно было бы счесть абсолютно белой, если бы не контраст с липнущими к плечам и спине волосами, мокрыми и перепачканными в зеленых водорослях, – вот они-то точно абсолютно белые. Белые, словно кость, словно отбеливатель, словно свежевыпавший снег. На бледном лице жутко выделяются красные губы, глаза голубые-преголубые, девочку можно было бы назвать красавицей, не будь она такой ужасной. Это призрак девочки, а вовсе не девочка.

Ей семнадцать, и она лежала мертвой с самого своего рождения, и вот теперь смотрит в зеркало на собственное отражение и понимает вот что:

Во-первых, быть живой чудесно, она желает быть живой. И желала всегда, хотя вплоть до настоящего момента не подозревала, что вообще чего-то желает.

Во-вторых, когда-то у нее была сестра, с которой они вместе обитали в утробе, в покойной тишине, когда не было еще ничего. И каким-то образом сестре удалось в силу случайности, стечения обстоятельств или какой-то гораздо более жуткой причины освободиться и жить в этом мире, как настоящему человеку. Будто у нее было право жить, когда ее сестра, сестра, умерла.

И в этот миг девочка в подвале понимает, что ненавидит не только силу тяготения, но и девочку, чьего имени не знает, девочку, представление о которой может составить лишь по ее отсутствию.

Она не знает, где находится, не знает собственного имени, не знает, как будет выбираться отсюда, зато знает, что умеет стоять и ненавидеть, знает, что в эту самую секунду этого ей вполне достаточно.

У нее будет жизнь. Даже если придется забрать ее у кого-то другого.

Девочка поворачивается кругом, оглядывается, пытаясь понять то, что для нее не имеет смысла, что ей никогда не суждено было узнать. И тут раздается щелчок, что-то (только сейчас она понимает, что это дверь) отворяется, и появляется юноша.

На вид он старше нее, высокий, сухопарый, но смуглый. Он видел солнце, этот мужчина, этот мальчик, и она ненавидит его за это. С каждым разом ненависть испытывать все проще, только эту эмоцию она пока и осознает, медленно разбираясь в том, кто и что она такое. У нее есть границы, это девочка знает, ограничения, но ей также свойственен невинный детский солипсизм, простодушная неспособность смотреть хоть на что-нибудь без оглядки на себя.

Девочку можно было бы назвать чудовищем, если бы она знала, что такое чудовище. Прямо здесь и сейчас она едва знает, что она есть, и знает точно, что она ненавидит.

– Привет, – говорит мальчик. – Ты, видимо, Авен.

Это имя ей не знакомо – она никогда его раньше не слышала, но все равно его знает, где-то глубоко внутри, потому что как только мальчик его произносит, сразу становится ясно: он прав, она действительно Авен и, значит, должна быть Авен, должна быть той, кто она есть. Других вариантов нет. И ненависть к мальчику усиливается, ведь он отнял у нее тот миг, когда она могла быть кем угодно, превратил ее в кого-то определенного, в человека, для которого действуют правила и ограничения. Авен стала более вещественной, чем мгновение назад, и это нечестно. Совсем нечестно.

– Я Тревор, – он делает несколько шагов к ней, по всей видимости, не осознавая, какая ему грозит опасность. Демонстрирует пустые ладони. Авен не знает, почему это важно, но это важно. – Я твой Кукурузный Дженни. Знаю, очень глупое имя, но не я его выбрал. Не понимаю, почему остальные сезоны зовут Джеками, а мне досталось единственное девчачье имечко, но неважно. Я помогу тебе пройти лабиринт. Помогу одержать победу.

Авен нравятся его слова. Нравится выражение «одержать победу». Тревор говорит, и каждое слово будто отмыкает дверцу: на Авен обрушивается водопад из фактов, которые она уже знает и понимает. Она не набрасывается на него. Пока нет.

– А когда ты победишь, я, Летний асцендент, буду всегда сидеть по правую руку от тебя, и мы сделаем так, что все остальные не посмеют бросить нам вызов, – он улыбается, но улыбка выходит невеселая. – Если правильно разыграем карты, ты даже сможешь править вместе со своей сестрой.

Сестра… Да. Авен помнит, у нее была сестра, волосы у нее такие же черные, как мгла в углах этой комнаты, а сердце билось в унисон со вселенной, его звук наполнял и определял все, а потом все забрали, и это было безумно и больно.

Авен хочется увидеть сестру.

Растолковать ей, почему не следовало вот так вот исчезать.

Медленно ее губы растягиваются в улыбке, она улыбается загорелому мальчику, которого ненавидит всем сердцем, но послушает, пока послушает. А Тревор, которому невдомек, в какой он опасности (а может, ему плевать), улыбается в ответ.

Только у самого дома Мелани Гарри вдруг понимает, куда едет, повинуясь привычке, сформировавшейся так давно, что руки все делают сами. Он в тревоге оглядывается на Мел:

– Прости. Можем поехать куда-нибудь еще, если надо… Прости.

– Нет. Нет, это нам подходит, – возражает Джек. – Мы знаем, где сейчас ее отец. Наверное, это первый и последний раз, когда можно безопасно войти в их дом.

– В смысле, безопасно? – спрашивает Мелани. – Это мой дом. Он мой отец. Конечно, я могу безопасно туда войти.

– Тогда почему он сейчас у Гарри – орет на его родителей? – парирует Джек. – Мелани, думай головой. Знаю, ты умеешь. Ты умная девочка, когда не накачиваешься лекарствами, чтобы пульс не скакал.

Мелани не отвечает, и Гарри понимает, что эта колючка попала прямо в цель. Из-за некоторых лекарств, которые Мел пьет, чтобы не умереть, она медленнее соображает, поэтому он вечно волнуется, как бы случайно не воспользоваться ее слабостью: к примеру, задашь ей какой-нибудь вопрос, и еще вчера он прозвучал бы нормально, а сегодня бог весть. Мел ненавидит свои лекарства. Ненавидит это ощущение – будто она ничего не понимает, а Гарри ненавидит то, как из-за лекарств тускнеет ее взгляд. Но очень рад, что благодаря им Мел по-прежнему с ним.

Впервые за сегодняшний вечер он вдруг понимает, насколько четко, с тех пор как он забрал ее из дома, она реагирует, насколько присутствует в моменте. Мел несет невероятную чушь, и вся ситуация нелепа, но она вовлечена в нее так, как редко с ней бывает. Она вся здесь. Что бы ни происходило, нужно быть благодарным хотя бы за это.

– Он просто волнуется за меня, потому что новости посмотрел, – голос у Мел неуверенный, и Гарри понимает: она сама в это не очень верит. Это неправда.

– Ну да, конечно, – говорит Джек. – Именно поэтому все последние десять лет он не давал нам к тебе приблизиться. Ты же не думала, что я первая такая? Мы много лет пытались с тобой связаться, с тех самых пор, как ты впервые соприкоснулась со своим сезоном. И все до единого Ледяные Джеки до меня, которые к тебе приближались, исчезали. И я бы к тебе не сунулась, если б могла противиться притяжению Зимы, пытающейся проявиться.

– Ты все время сыплешь какими-то словечками, которые мы вроде как должны понимать, но совсем не обязательно понимаем, – Гарри тормозит перед домом Мелани. Машину сразу заметит всякий, кто проедет мимо. Если они и правда не хотят сталкиваться с доктором Косгроувом, если это и правда так важно, как утверждает странная малявка, времени у них в обрез. – Мелани, если ты собралась домой, давай.

– Я скоро, не глуши мотор, – Мел целует его в щеку и, выскользнув из машины, удивительно проворно бежит на своих каблучках к парадной двери.

Дождавшись, когда она откроет дверь и скроется внутри, Гарри поднимает голову и смотрит в зеркало заднего вида прямо на Джек.

– Ладно. А теперь кончай нести странную чушь, кончай изъясняться загадками, кончай пудрить мне мозги. Ты скажешь, что происходит, и скажешь прямо сейчас, иначе хуже будет.

– Хуже – это как? – девчонка сердито складывает руки на груди. Гарри явно не очень-то ей нравится, и это его вполне устраивает, поскольку чувство более чем взаимно.