Но никто ничего не нашел. Вот уже много месяцев – ничего. Рид погиб, его лаборатория уничтожена, его труды сгорели, а Доктрина бродит по миру, неподотчетная и неподконтрольная.

Совсем неподходящий момент, чтобы передать короны, которые вот уже триста лет пребывали в покое, пусть даже в момент передачи откроется, хоть и ненадолго, другой путь к Невозможному городу.

Роланд и согласился-то на этот проект только потому, что короны пребывали в покое, и уже лишился жены и младшей дочери, а последние семнадцать лет лишается и старшей, постепенно, по одному удару сердца за раз. Если бы короны не пребывали в покое, он бы никогда не подверг ее опасности.

(Роланд может сколько угодно себя убеждать. Все равно он алхимик, член Американского алхимического конгресса, а Конгресс превыше всего ставит результат, результат любой ценой, его бы сочли недостойным, не будь он готов пожертвовать во имя прогресса тем, что, по его же утверждениям, любит. Знание – свет, и свет этот должен указать им путь в великую эпоху логики и благоденствия. Не исключено, что не к Невозможному городу Рида, а к чему-то лучшему. И Роланд поступил бы точно так же, даже если бы короны должны были сменить хозяев обычным чередом.)

– Монро погиб, и нужно быть настороже. Есть все основания полагать, что Мелани не будет участвовать; если она не участвует, продолжай действовать, как задумано: ход эксперимента гораздо важнее, чем изменившаяся ситуация. Но если есть хоть малейший шанс, что она участвует, если проснется Авен…

– Сейчас февраль. Знаю, довольно тепло, но сейчас февраль, луна еще в небе, луна еще светит.

– А мы все приливные создания.

– Да. Если за ней кто-нибудь и явится, это будет Ледяной Джек.

Из всех природных проявлений труднее всего выявить этих промежуточных. Конгрессу известно об их существовании из книг, к тому же Монро просто обожал изгонять неугодных, но они так слабо привязаны к сезонам, что очень похожи на обычных людей, просто чуть лучше переносят холод или жару. Конгресс разобрал по косточкам нескольких таких, но так и не научился предсказывать их появление. Несмотря на обыкновенную природу, их на удивление трудно удержать.

Роланд не умеет их удерживать, зато умеет убивать. В последние десять лет они являлись за Мелани раз в год, как по часам. И он делал то, что сделал бы на его месте любой хороший отец, – расправлялся с ними, пока они до нее не добрались. Лекарства не просто поддерживают сердечный ритм Мелани. Они отделяют ее от сезона, который хочет ее украсть, от того самого сезона, к которому Роланд привязал ее еще в самом начале, и Зима уже отчаялась. Он все еще не восстановил защиту после того последнего.

Если сегодня вечером за Мелани явится Ледяной Джек, Роланд не сможет ему помешать.

Тревожная мысль, но он слышит, как дочь расхаживает наверху; что бы ни привело ее домой так рано, все явно не настолько плохо, не могли они вдвоем с Гарри стать претендентами и при этом ничего не заметить. Короны не переходили к новым хозяевам вот уже несколько веков, но в книгах есть упоминания о более ранних временах, Роланд в общих чертах знает, как это бывает. Мелани должна инстинктивно понять, что участвует в состязании, а она так мало знает о том, чтó она такое, для чего ее создали, – она точно пришла бы к отцу, почувствовав неладное.

Роланд Косгроув не считает себя плохим человеком, он просто ученый, который совершил несколько предосудительных поступков (даже сейчас он не желает мысленно произносить слово «непростительных»), и все ради знаний. Он всегда старался быть хорошим отцом для созданной им девочки. Но он не понимает чувства семнадцатилетней девушки, которую держат под замком и которая точно не доживет до совершеннолетия из-за больного сердца.

Ему почему-то никогда в голову не приходило, что Мелани может от него что-то скрывать, хотя она вот уже много лет тайком влезает в спальню через окно, чтобы избежать ненужных вопросов. Как и все облеченные властью мужчины, Роланд старательно закрывает глаза на собственные предубеждения, не понимает, что сам спровоцировал эту скрытность, потому что, если дочь признáется в том, что ее мучает, ее ждут еще более тяжкие мучения.

– Если они явятся за ней, я узнаю, – говорит доктор Косгроув спокойно и совершенно уверенно, и это не ложь лишь потому, что он ведать не ведает, насколько ошибается.

Наверху тихо: Мелани забралась в кровать и легла. Роланд со вздохом переключает все внимание на телефонный звонок. Корона ищет нового хозяина, но это не Мелани. Точно не Мелани.

Она и не должна была участвовать.

Мелани забирается на кровать, нелепое пышное сооружение с балдахином, розовый бархат, рюши; она переросла все это давным-давно, но кровать не разрешают заменить. К тяжелым кленовым столбикам приделаны крючки и крепления для капельниц и мониторов, а капельницы требуются Мел гораздо чаще, чем ей бы того хотелось; здесь почти так же спокойно и безопасно, как в больнице. Отец потратил тысячи долларов, чтобы переоборудовать и перестроить эту кровать, купил матрас, который поднимается и опускается без ущерба для рамы, создал идеальное место, где будет умирать его драгоценный ангелочек. Мелани даже вообразить не может, сколько инновационных технологий скрывает ее кровать. Ей не хочется это воображать.

Мелани ненавидит ее почти так же сильно, как флаконы с таблетками на прикроватной тумбочке, которые лежат в надежном кольце той самой короны со школьного матча и только и ждут подходящего момента – экстренного случая или обычного сигнала будильника на телефоне. Мелани со стоном падает спиной на матрас, на знакомую подушку с эффектом памяти; все здесь предназначено для ее удобства, для ее заточения. Вот уже много лет кровать служит гробом, в который она заживо ложится раз за разом.

Мелани чувствует приятную боль в ногах, и этот призрак движения напоминает ей о том, что она и правда убежала с футбольного поля. Ей не привиделось в сладком сне. Сегодня она бежала, по-настоящему бежала и не запыхалась, и голова не кружилась. Совсем ненадолго, но все же удалось почувствовать себя нормально, и, хотя Мелани знает, что нельзя перенапрягаться, ей хочется этого больше всего на свете.

«Не перенапрягайся» – это чудовище почти целиком сожрало ее подростковую жизнь, огромное, злобное, вечно голодное, оно отбирает, отбирает, отбирает все, вокруг чего может обвиться. Сначала отобрало свободу передвижения, когда Мелани все чаще и чаще начали запирать дома. Потом отобрало рисование, когда Мелани все труднее и труднее стало подолгу сидеть за мольбертом, что уж говорить о пленэре. Хотело отобрать и Гарри, но Гарри не дается, и, пока у него есть силы отбиваться, он держится.

Это хорошо. Если бы чудовище по имени «Не перенапрягайся» отобрало все, Мелани вряд ли бы это пережила.

Мелани хочется пробежаться по комнате, выпрыгнуть из кровати и наматывать круги по дому, пока не вернулся губительный пульс; хочется прыгать, крутить сальто и вопить футбольные кричалки, еще и еще. Но она ничего такого не делает. Просто закрывает глаза и вдыхает поглубже, запечатлевая память о том, как бежала, как Гарри очнулся, когда она уже решила, что потеряла его, как она жила, хотя бы чуть-чуть, жила так, как хочется. Как жила бы, если бы не сердце.

Через несколько часов (за это время два раза сработает будильник на телефоне) ей нужно будет встать и переодеться для танцев, натянуть платье, накраситься так, чтобы казаться живой. Есть еще время подумать о том, что сегодня случилось, решить, чтó она хочет по этому поводу чувствовать и хочет ли что-нибудь предпринять.

Незаметно подкрадывается сон, одолевает, утягивает во тьму под веками. Просто сон.

Обычной девчонке сны Мелани, наверное, показались бы скучными, обыденными, простыми. Ей снится, как она идет по замерзшему лесу, так легко ступая по ледяному насту, что он даже не трескается. Ноги скользят, не оставляя следа. Она идет, и лес распахивает ей навстречу свои ветви, холод ее не касается, в груди не болит. Большего Мелани никогда и не желала.