Она много-много раз видела этот лес во сне, не каждую ночь, но часто, почти всю жизнь. Лес знаком ей так же хорошо, как и реальный мир, и она ему рада. Холодно, но и сама Мелани холодна, здесь мороз ее не донимает, она совсем его не чувствует – даже чуточку, как наяву. Наверно, странно видеть во сне, как идешь босиком по снегу и не чувствуешь холода, будто ничего лучше и не бывает, но такова жизнь Мелани, и есть то, о чем не стоит спрашивать. Никогда не стоило спрашивать.

Мелани не бывала за границей, не видела океан, не забиралась в горы, не проводила вдали от дома больше недели, если не считать больницы. Во сне у нее есть лес, а наяву – кровать, вот и все.

Она идет по лесу, под ногами снег, вокруг черные деревья, для всего этого она и была создана, это место идеально ей подходит, ей предназначено стать его частью. Лес принимает ее приветливо и по-своему тепло. Ветерок доносит до нее цветочный аромат.

И Мелани идет дальше, на аромат цветущих нарциссов и нагретой солнцем травы, и в конце концов выходит к опушке. Там, где заканчиваются деревья, заканчивается и зима. Туда, куда не дотягивается тень от ветвей, снег и лед не доходят. За лесом раскинулась широкая купающаяся в солнечных лучах поляна, заросшая травой и крошечными цветочками. А за поляной другой лес – пышный, плодоносящий, зеленый.

В центре поляны стоит Гарри. Во сне Мелани на мгновение останавливается и смотрит на него с неприкрытым вожделением, какое редко позволяет себе наяву.

Гарри не самый красивый мальчик в школе, при взгляде на него не перехватывает дыхание, про него не говорят, что ему непременно нужно сниматься в кино, но Гарри принадлежит ей, а потому он лучше всех кинозвезд и знаменитостей на свете. У него от природы смугловатая кожа, которая летом становится еще темнее, ведь он проводит много времени на улице, если только не сидит с Мелани в ее спальне с разрешения ее отца. Мел, наверное, единственная девочка во всей школе, которой папа не запрещает, а велит сидеть с мальчиком в спальне.

По прихоти климата и генетики волосы у Гарри остались золотистыми, тогда как почти у всех его сверстников давно потемнели, и Мелани всегда это нравилось, нравилось, какой контраст они составляют вместе, как уравновешивают друг друга. У Гарри тоже голубые глаза, но совсем другого оттенка: глаза Мелани точь-в-точь лед – такие яркие и светлые, что раньше отец даже беспокоился, нет ли у нее проблем со зрением, а у Гарри – голубые, как прекрасное летнее небо.

Отчасти из-за его глаз Мелани и занялась рисованием. Еще в начальной школе учитель как-то объяснял, что небесно-голубой цвет яркий и солнечный, но особой глубины в нем нет, а Мелани тогда уже давно пристрастилась сравнивать глаза Гарри с небом, и ее это объяснение слегка задело – так бывает только в детстве, когда маленького ребенка обижает очевидная ложь из уст взрослого. В тот год Мелани попросила акварельные краски и, получив их, снова и снова пыталась запечатлеть цвета этого мира такими, какие они есть, а не такими, какие хотят навязать взрослые.

Даже во сне на Гарри обычная одежда, в которой он ходит на тренировки: спортивные штаны и футболка, не очень-то сочетающиеся друг с другом. Мелани не представляет, как он будет собираться сегодня на танцы.

– Гарри! – зовет она и выходит на поляну, к нему навстречу… вернее, пытается. Солнечные лучи обжигают, окатывают кожу кислотой, не оставляя видимых ожогов, и Мелани сразу понимает, что на поляну ей путь заказан: лето не для нее, лето для поцелованных солнцем мальчишек вроде Гарри, для золотистых девчонок вроде Хлои из их команды чирлидеров (эта самая Хлоя, не особенно стесняясь, дала Гарри понять, что готова «утешить» его, если с Мел что-нибудь приключится еще до выпускного).

Мелани отступает, прячется под сенью деревьев. Но Гарри ее услышал, разглядел среди зимнего леса. На его лице расцветает широкая улыбка, и он бежит к ней, а Мелани хочется крикнуть, взвизгнуть, предупредить: пусть не приближается. Если ей заказано лето, то ему заказана зима.

Гарри ступает на снег и падает. Мелани бросается к нему, но он не дышит, не открывает глаз. Не открывает глаз.

Мелани просыпается от веселенькой песенки на будильнике и собственных всхлипываний.

Окно открыто.

Что-то неладно: Мелани всегда закрывает его, когда возвращается домой, – не хочет лишний раз привлекать внимание отца, а то вдруг он подойдет ближе, заметит на подоконнике царапины и догадается, что она залезала на дерево. Это, конечно, не детективный сериал, а папа никакой не следователь, но, раз увидев такую сцену в «Законе и порядке», Мел не может выкинуть ее из головы.

Она садится (нужно скорей закрыть окно) и вдруг понимает, что еще кое-что неладно – дело гораздо серьезней открытого окна; может, именно потому оно и открыто, хотя Мелани всегда очень тщательно, скрупулезно заметает следы. В спальне кто-то есть.

Здесь, в ее комнате.

Кто-то сидит за ее письменным столом и листает альбом с набросками, и на мгновение Мелани охватывает страшная обида – без спроса трогают очень личную вещь, – и эта обида затмевает ужас от того, что кто-то забрался в ее личное пространство. Только на мгновение, но Мелани его хватает, чтобы рассмотреть незнакомца и понять, что сердце по-прежнему не бьется, не выпрыгивает из груди. Что-то неладно. Мелани это знает, знает, что нужно немедленно сказать отцу, но еще она знает, что, если б сердце действительно не билось, она бы умерла, поэтому, наверное, все в порядке. Наверное, это естественная реакция, тело наконец решило дать ей столь желанную передышку.

Наверное.

Незнакомец за письменным столом поднимает голову и улыбается, сверкнув в темноте белыми зубами. Улыбка помогает лучше разглядеть незваного гостя, заметить подробности, которые Мелани поначалу пропустила из-за нахлынувшего ужаса: перед ней ребенок, одиннадцати или двенадцати лет, в ярко-желтых вельветовых штанах и голубой футболке с блестящими серебристыми снежинками. Волосы у ребенка темные и кудрявые, собраны в два тугих хвостика, а кожа вся сплошь усыпана веснушками.

– Я девочка, если ты об этом задумалась, – говорит ребенок вполне будничным тоном. – В основном при встрече со мной все задаются именно этим вопросом. Если не считают себя самыми умными, конечно.

– Вопрос у меня на самом деле совершенно другой: что ты делаешь в моей спальне? А также как ты попала сюда и почему взяла мой альбом? В произвольном порядке.

– Он показался мне интересным – один-одинешенек в этой комнате, которую всю будто заблевали диснеевскими принцессами; попала я сюда тем же путем, каким, видимо, попадаешь и ты, девочка, у которой под окошком растет большой дуб с подозрительно гладкой корой в некоторых местах; а пришла я потому, что оказалась ближе всех, когда мы поняли, что происходит. – Девчонка снова улыбается, сверкнув в полутьме белыми зубами. – Нужно поговорить.

– Нужно выставить тебя из моей спальни, – возражает Мелани, слезая с кровати.

Она заснула в одежде (в лесу на ней было платье, которое она носит только во сне), так что вполне готова действовать.

Вот только Мелани совершенно не готова к нахлынувшему головокружению, от которого она едва не шлепается на пол. При этом сердце в груди не сбивается с ритма, нет вообще никаких привычных ощущений – просто головокружение, сотрясающее мир до самых основ. Мел хватается за столбик кровати и пережидает; волна отступает, она опять может стоять нормально.

Когда Мелани поднимает взгляд на девчонку, то видит у нее в глазах сочувствие. Незнакомка больше не улыбается.

– Будет только хуже, – говорит она. – Значит, кто-то продвинулся еще немного дальше. Может, кто-то все объяснил быстрее меня. Прости. Просто не хотела тебя будить.

Мелани хмурится.

– В смысле, будет только хуже? Кто продвинулся куда? И почему ты залезла ко мне в комнату?